Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

Людовику XVI поцелуй мира, уверяя его в своей преданности; как римский наместник, на заре он провозгласил бессилие, которым сам себя поразил, и умыл руки от всего, что должно было произойти.

Наши взоры с отвращением отворачиваются от этого недостойного магистрата[85]; обратим их ко дворцу, где героические наёмники готовятся умереть во исполнение своей присяги.

Полк швейцарской гвардии был единственной действительно организованной силой, от которой можно было надеяться на действительную помощь. Министрам удалось удержать большую её часть в окрестностях Парижа, несмотря на доносы клубов; остальная часть была отправлена в Нормандию для охраны подвоза зерна к столице.

Уже 4 августа, по наспех отправленному приказу, швейцарцы прибежали из своих казарм в Курбевуа и Рюэле, зарыв там свои знамёна. Так как дворец не был атакован в ночь с 4-го на 5-е, их отослали обратно, чтобы их присутствие не служило предлогом для революционных доносов. Но 8-го, около десяти часов утра, Манда вызвал их снова на завтра, к трём часам пополудни. У заставы они нашли приказ такого содержания: «Пропустить швейцарцев для усиления постов Тюильри. ПЕТИОН». Они прибыли в назначенный час. Ими командовали подполковник де Майярдо — замещавший больного полковника д'Аффри — и майоры Бахман и Циммерман, отборные солдаты во всех отношениях. Швейцарцев было едва 950 человек, и у них было не более 30 патронов на человека[86].

Пешая и конная жандармерия была, как мы уже сказали, весьма ненадёжна; она громогласно объявила о своём формальном намерении ни за что не стрелять в народ. Отряды национальной гвардии, находившиеся внутри дворца, состояли из сменяющегося и сменяемого караулов; но, как мы помним, по недавнему решению муниципалитета разные батальоны были призваны выставить каждый определённое число людей. Поэтому эти отряды были лишены спаянности и доверия ни к себе, ни к другим. Манда, правда, воспользовавшись прежними предписаниями мэра «отражать силу силой», призвал к себе шестнадцать батальонов. На бумаге эти шестнадцать батальонов составляли десять тысяч человек, но не пришло и половины, быть может даже и четверти; а среди пришедших много ли было расположенных пожертвовать жизнью ради торжества законности?

В течение всей ночи между национальными гвардейцами разных батальонов велись очень жаркие и оживлённые споры. Друг за другом следили, друг друга высматривали, старались уловить в разговорах, на лицах какой-нибудь признак, по которому можно было бы узнать, на кого каждая партия может рассчитывать.

Парижские канониры были предметом особого наблюдения. Генералы, командовавшие дворцом, расставили многочисленных часовых, ходивших вдоль орудий, поставленных на позиции у Каррузеля. Ибо подозревали, что те, кому поручено их обслуживать, намерены, немного раньше или немного позже, перейти на сторону повстанцев.

XIV

В зале совета, где собралась королевская семья, обсуждали всевозможные планы, выдвигали всевозможные предложения, но ничего не решали. Некоторые из присутствующих, в особенности Рёдерер и Дежоли, считали безумной всякую мысль о сопротивлении. Они предлагают королю написать Законодательному собранию, прося у него помощи и содействия. Но им возражают, что подобный шаг недостоин королевского величия и что надобно ограничиться отправкой двух министров сообщить Законодательному корпусу истинное положение вещей. Дежоли и Шампион де Вильнёв получают это поручение.

Пока они его исполняют, короля убеждают, что его присутствие наэлектризует вооружённых граждан, расставленных во дворах и в саду, и что ему достаточно будет показаться, чтобы соединить все воли и сплотить все сердца. Людовик XVI решается на этот последний шаг. Он появляется на балконе, выходящем на Каррузель; со всех сторон раздаются удвоенные крики: «Да здравствует король!» Тогда король объявляет, что лично отправится к храбрым солдатам, только что выказавшим ему восторженную верность. Преданные слуги хотят следовать за ним, он сам останавливает их, говоря: «Останьтесь, господа, я хочу быть окружён только национальной гвардией».

Сопровождаемый лишь несколькими офицерами, он начинает смотр с частей, стоящих в королевском дворе; сначала его принимают с живым сочувствием[87]; но вскоре раздаются крики: «Да здравствует нация!» — в противовес крикам «Да здравствует король!» Некоторые роты молчат; напрасно офицеры приглашают их приветствовать государя возгласами — им отвечают, что под ружьём запрещено разговаривать.

Людовик XVI посещает поочерёдно все посты дворов, прилегающих к Каррузелю; затем направляется к саду. В ту минуту, когда он входит туда, перед ним проходит батальон из предместья Сен-Марсо, снабжённый всевозможным оружием и издающий всевозможные крики. Раздаются угрожающие выражения против двора, королевы и самого короля. Людовик XVI с невозмутимым мужеством, доказательства которого он часто давал, пропускает его, а когда батальон занимает свой пост, сам идёт осмотреть его[88]. Продолжая обход в сторону террасы у воды, он направляется к поворотному мосту. Но крики «Да здравствует нация!» умножаются, крики «Да здравствует король!» становятся реже, и можно видеть даже дюжину человек, среди которых пять-шесть канониров, следующих за кортежем и беспрестанно вопящих: «Да здравствуют санкюлоты! долой Вето! долой короля!»[89]

Эти вопли слышны во дворце и отдаются в глубине сердца королевы; министры, оставшиеся при ней, Дюбушаж и Биго де Сент-Круа, бегут за королём и приводят его к плачущей семье. Видя, что он возвращается расстроенный и подавленный, королева тихо говорит госпоже Кампан: «Всё погибло, этот смотр принёс больше вреда, чем пользы!»[90]

В этот момент[91] узнают о первых событиях в ратуше, о выступлении сборища. Ворота оранжереи, дающие доступ в сад Тюильри, только что открыты; сад наполняется батальонами, чьи намерения сомнительны, если уже не враждебны. На площади Каррузель начинает скапливаться плотная толпа бунтовщиков.

Видя приближение минуты борьбы, муниципальные и департаментские офицеры держат совет и, твёрдые в своём долге, решают, что нельзя и не должно нападать, но что надобно отдать национальным гвардейцам, жандармам и швейцарцам, поставленным для охраны дворца, приказ оставаться на своих постах и, если они будут атакованы, отражать силу силой[92].

Филибер Бори и Ж.-Ж. Леру, представители муниципалитета, на которых лежала забота об исполнении законных формальностей, вызывают заместителя главнокомандующего в большую кордегардию нижнего этажа и вручают ему приказ такого содержания:

«Мы, муниципальные офицеры, предписываем, в силу закона против сборищ, данного в Париже 3 августа 1791 года, господину де Ла Шене, начальнику легиона, командующему национальной гвардией, оказать помощь линейных войск и национальной жандармерии или национальной гвардии, необходимую для отражения сборища, угрожающего дворцу, и отражать силу силой»[93].

Затем, сопровождаемые этим офицером, оба муниципала направляются во двор принцев, под вестибюль, на террасы сада, где собраны швейцарцы и национальные гвардейцы, чтобы прочитать им отданный приказ. Генеральный прокурор-синдик Рёдерер, во главе присутствующих членов совета департамента, исполняет тот же долг в других частях дворца. Как всегда в подобных обстоятельствах, храбрые укрепляются в долге и молчат, малодушные и изменники подают голос. «Мы не можем стрелять в наших братьев», — говорят национальные гвардейцы и особенно канониры. — «Это уже