Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

пушек, принадлежащих батальонам Дочерей святого Фомы, Малых Отцов и другим легионам.

Вдруг объявляют, что на стол генерального совета коммуны только что положили письмо Манда, которым он приказывает теснить и обстреливать граждан с фланга и с тыла в момент, когда они направятся к Тюильри; но что председатель Кузен, прочитав его, вернул письмо начальнику резервного поста, а тот положил его в карман.

Собрание заявляет, что нужно, чтобы это письмо было тотчас доставлено ему, и посылает на его поиски одного из своих членов с Патри, муниципальным офицером, вероятно тем самым, кто пришёл объявить ему о существовании письма.

В ожидании председатель требует от главнокомандующего, революционно отрешённого, но ещё единственного признаваемого в Тюильри, чтобы он отдал приказ отвести половину собранных сил. Манда понимает участь, которая его ожидает, встречает её с хладнокровием солдата, знающего лишь свой долг, и благородно отказывается поставить свою подпись под бумагой, которую протягивает ему Югенен[78].

Комиссары, посланные любой ценой разыскать обвинительную бумагу, приносят копию, заверенную председателем и секретарём генерального совета. Она составлена так[79]:

«МУНИЦИПАЛИТЕТ ПАРИЖА. — ПАРИЖСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ГВАРДИЯ.

9 августа 1792 года, IV год свободы.

Главнокомандующий приказывает командиру батальона, несущего службу при ратуше, рассеять колонну сборища, которая двинулась бы ко дворцу, как с помощью национальной гвардии, так и жандармерии, пешей или конной, атакуя её с тыла.

Главнокомандующий,

МАНДА.

Заверено ne varietur согласно протоколу сего 10 августа 1792 года, в семь часов утра.

КУЗЕН, председатель; ЛЕМУАН, помощник секретаря-письмоводителя.

С подлинным верно,

ЛЕМУАН, помощник секретаря-письмоводителя»[80].

Чтение этого письма вызывает у заговорщиков живейшее негодование: «Это гнусность, это чудо трусости и вероломства!»[81] — восклицают они, и собрание, узурпируя судебную власть так же, как уже узурпировало муниципальную, декретирует немедленный арест Манда и приказывает тотчас отвести его в тюрьму ратуши. Чтобы исполнение этого приказа не встретило препятствий, Манюэля, удержанного среди комиссаров, приглашают поставить под ним свою подпись[82].

Предупреждённый о происходящем, генеральный совет отваживается напомнить собранию комиссаров, что право задерживать какое-либо лицо, будь оно даже виновно, принадлежит только мировым судьям. Но комиссары велят передать муниципалам, что когда народ вступает в состояние восстания, он отбирает все полномочия, что с этих пор они — ничто и что только они, комиссары, суть всё, ибо представляют суверенный народ[83]. Угроза была ясна и не замедлила исполниться. Решив, что пора кончать, и не нуждаясь более ни в подобии законности, ни в подписях, вырванных у добродушных магистратов, узурпаторы объявляют муниципальным магистратам следующее, давно заготовленное, отрешение от должности в надлежащей форме:

«Собрание комиссаров большинства секций, соединившихся с полномочиями спасти общее дело, постановило, что первая мера, которой требует общественное спасение, состоит в том, чтобы овладеть всеми полномочиями, которые коммуна делегировала, и отнять у штаба то злосчастное влияние, которое он до сего дня имел на судьбу свободы.

Принимая во внимание, что это средство могло быть применено лишь постольку, поскольку муниципалитет, который никогда и ни в каком случае не может действовать иначе как в установленных формах, будет временно отстранён от своих функций, постановило, что генеральный совет коммуны отстраняется, а господин мэр, господин прокурор коммуны и шестнадцать администраторов продолжают свои административные обязанности.

ЮГЕНЕН, председатель; МАРТЕН, секретарь».

Муниципалы, не посвящённые в тайну комедии, разыгрываемой уже пять-шесть часов, делают замечания делегатам, принёсшим это странное объявление; завязывается спор; но делегаты ничего не желают слушать и заявляют, что комиссары секций сейчас придут в зал совета. Большинство законных представителей коммуны само не раз бросало вызов власти законов против департамента; теперь оно думает в свою очередь воззвать к ним против восстания и посылает депутацию в Национальное собрание, чтобы обсудили меры, которые надлежит принять в столь критических обстоятельствах. Но комиссары секций не дают совету времени получить ответ от Собрания. Они сами посылают туда доложить, на свой лад, о своём назначении и вступлении во власть и, не дожидаясь, массой входят в зал генерального совета, почти силой овладевая креслами, которые занимают муниципалы.

Некоторые из последних тем не менее осмеливаются настаивать, чтобы было засвидетельствовано, что они уступают лишь насилию, и пишут внизу наглого объявления, которое им только что сделали, следующую пометку:

«Мы, нижеподписавшиеся, члены генерального совета, удостоверяем, что настоящее постановление было объявлено в самом заседании депутацией комиссаров, поименованных в означенном акте.

Составлено в Париже, сего 10 августа 1792 года.

РУАЙЕ, генеральный секретарь; БИДЕРМАНН, муниципальный офицер; Л.-Г. КАЙЕ, нотабль»[84].

Узурпаторов мало заботит этот тщетный протест. Чтобы иметь вид, будто они действуют правильно, они производят поименную перекличку присутствующих членов; те кладут на стол клочки бумаги, на которых записаны их мнимые полномочия.

Открыв заседание, повстанческая коммуна постановляет, что Манда будет переведён из тюрьмы ратуши в тюрьму Аббатства для его большей безопасности. Наёмные убийцы, состоящие при комиссарах секций, понимают, что это значит. Они бегут в тюрьму, где главнокомандующий заключён уже полчаса, вырывают его оттуда и тащат по большой лестнице, ведущей на Гревскую площадь. На первых ступенях ему раздробляют голову выстрелом из пистолета в упор. Из зала, где они заседают, комиссары секций могут слышать стоны жертвы, вой и радостные крики убийц; они не удостаивают прервать ход своих совещаний и продолжают рассылать приказы для последних приготовлений восстания.

XIII

Первой заботой вождей повстанческой коммуны было приказать убить Манда; второй — запереть Петиона в его доме. Для этого к нему послали шестьсот человек. Добровольный пленник тотчас извещал о своём мнимом задержании все власти, оставшиеся свободными, то есть подверженные ответственности и опасностям, от которых он бежал.

Муниципальным офицерам, находящимся в чрезвычайной комиссии Национального собрания, он пишет:

«Я собирался, господа и коллеги, явиться к вам в комиссию; я был одет, лошади были запряжены; я уже спускался, когда два офицера караула пришли сказать мне, что я задержан и не выйду. Итак, я лишён возможности присоединиться к вам и полагаюсь на ваше усердие и вашу гражданственность, дабы сказать Национальному собранию то, чего требует интерес общего дела.

Мэр Парижа,

ПЕТИОН».

Департаменту он посылает следующее письмо:

«10 августа 1792 года.

Я уже не знаю, господа, где мы находимся; с трёх часов всё переменило вид. Центральная комиссия сорока восьми секций овладела всеми коммунальными властями, отдаёт все приказы, поставила вооружённую силу в зависимость от себя. Я собирался отправиться в Национальное собрание, чтобы отчитаться перед ним о фактах и побудить его принять в своей мудрости все средства и меры, которых требует общественный интерес, как вдруг превосходящая сила заперла меня в моём доме, объявив, что я отсюда не выйду.

Сделайте, прошу вас, то, что вы сочтёте мудрым и полезным в этих обстоятельствах.

Мэр Парижа,

ПЕТИОН».

Можно сказать без боязни быть опровергнутым: в эту роковую ночь, когда совершались страсти королевской власти, Петион совместил роль Иуды и роль Понтия Пилата. Как Иуда, он пришёл в начале вечера дать