Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

министр юстиции Дежоли, который от имени короля просит мэра разрешить запереть ворота террасы Фейянов. Петион соглашается и направляется к террасе, чтобы самому отдать распоряжения; но он попадает в группу национальных гвардейцев, где царит довольно большое возбуждение. Один из солдат-граждан подходит к нему, иронически поздравляет с усердием к спасению отечества; затем, переменив тон, упрекает его в том, что он позволяет господствовать над собой смутьянам, в особенности Сантеру, с которым его всегда видят, и наконец твёрдо говорит: «Господин мэр, вы отвечаете за общественное спокойствие». Петион, явно смущённый, бормочет: «Сударь, что это значит? Вы забываете уважение... Вы забываетесь... Ах! посмотрим! объяснимся...»

Но другие национальные гвардейцы порицают своего товарища за горячность и освобождают муниципального магистрата. Тот, радуясь, что избежал допроса, тем более оскорбительного, что он вполне заслужен, поспешно удаляется. Его увлекают ко дворцу, торопят подняться наверх, когда у подножия большой лестницы его нагоняет пристав, который в сопровождении жандармов и факельщиков объявляет ему декрет Собрания[59].

Петион спешит повиноваться посланию, которого так долго ждал. Он появляется у решётки, окружённый муниципальными офицерами. Его просят сообщить, были ли основательны тревоги, которые о нём испытывали.

«Всецело занятый общественным делом, — отвечает с обычной своей скромностью и торжественностью первый магистрат Парижа, — я легко забываю то, что касается меня лично. Правда, когда я пришёл во дворец, меня приняли довольно дурно; я слышал, как против меня произносили самые резкие речи. Они могли бы смутить человека, который полагал бы, что у него нет врагов; но я, хорошо знающий, что моя любовь к общественному благу доставляет мне их множество, нисколько не испугался».

Затем, не входя в дальнейшие подробности, он объявляет, что приняты все предосторожности, требуемые обстоятельствами. «Во дворце, — добавляет он, — находится многочисленный корпус национальных гвардейцев. Командир уверяет, что у него нет никаких опасений за безопасность жилища короля; насколько можно предвидеть, порядок и общественное спокойствие могут быть поддержаны»[60].

Председатель Верньо[61] приглашает Петиона занять место среди почётных посетителей заседания, если исполнение его обязанностей может ему это позволить. — «Но мэр, — читаем мы в протоколе Собрания, — лишь проходит через зал и, бдительный часовой, возвращается на свой пост». То есть он спешит присоединиться к друзьям, ожидающим его, чтобы запереть его под стражу.

После ухода Петиона Собрание, по-прежнему весьма немногочисленное[62], собирает известия, приносимые некоторыми его членами, принимает патриотические дары, слушает доклады о новом банке, который надлежит основать, о патентах на изобретения, об отмене премии, назначенной за торговлю неграми, принимает доносы на мэра какого-то — мы не знаем какого — местечка, обвиняемого в переписке с эмигрантами, выслушивает длинные адреса, присылаемые немецкими патриотическими обществами, заклинающими его объединиться для спасения Франции[63]. Конечно, ничто не могло прийти более кстати, но Собрание не понимает ни предостережений, приходящих издалека, ни тех, что передаются властями, заседающими у самых его дверей. В самом деле, председателю только что принесли следующее письмо:

«Париж, 10 августа 1792 года, 3 часа утра.

Господин председатель,

секция Тюильри, собравшаяся с оружием, имеет честь уведомить вас, что она уполномочила господина де Лароша не признавать более штаб, но что она печётся о безопасности Национального собрания и что её пушки не могут быть расположены лучше, чем во дворе Фейянов, который является одним из выходов Национального собрания.

Председатель секции Тюильри,

БОНЖУР»[64].

Немного времени спустя министр юстиции появляется у решётки и официально объявляет Собранию от имени исполнительной власти о событиях, которые, по-видимому, готовятся. «Король только что был уведомлён, что возникли сомнения насчёт свободы господина мэра Парижа в Тюильрийском дворце. Его Величество с удовольствием видел, как господин Петион и господин Рёдерер явились к его особе; он поручает мне прийти объявить, что он далёк от того, чтобы допустить посягательство на их свободу, и рекомендовал, чтобы во всём его доме им оказывались честь и уважение...»

Опровержение лжи, вкрадчиво внушённой Петионом и столь утвердительно поддержанной его друзьями, было полным, но никто на это не откликается.

«Господа, — продолжает Дежоли среди глубочайшего молчания, — король пользуется этим случаем, чтобы принести новую дань уважения Конституции». — Никаких рукоплесканий. — «Король уведомлён, что в предместье Сент-Антуан существует сборище, являющееся следствием предшествующих подстрекательств; хотя его вид не тревожен, оно тем не менее противно доброму порядку, поскольку не было разрешено конституционными властями. По полученным мною сведениям, должны направиться к королю и в Национальное собрание. Я прошу Собрание принять скорые меры, чтобы предупредить беспорядки, которые могли бы последовать за этим шагом».

«Есть законы против сборищ, — восклицает Франсуа де Нёфшато, — исполнительная власть должна заставить их исполнять». — «Благоразумно, — добавляет Верньо, — прежде чем принимать какие бы то ни было меры, узнать отчёт, который муниципалитет должен дать о нынешнем состоянии Парижа». Это отлагательное предложение принимается, и заседание прерывается[65].

XI

Как видно из сообщения Дежоли Собранию, в первые часы ночи во дворце были довольно спокойны[66]. Но тревога вскоре возродилась, и, конечно, покинутость, в которой находилась угрожаемая монархия, была слишком явной, чтобы королевская семья сама не предчувствовала приближения крушения.

Вокруг королевы находились лишь принцесса де Ламбаль, принцесса де Тарент, госпожа де Турзель и её дочь Полина, четыре или пять других дам, состоявших при ней и при детях Франции. После ухода Петиона при короле из муниципалитета оставались лишь двое его членов, Бори и Леру. Генеральный прокурор-синдик и два-три администратора представляли департамент. Министры, главнокомандующий национальной гвардией Манда, его заместитель Ла Шене дополняли состав агентов исполнительной власти, верно остававшихся на посту, указанном им законом.

Королевская семья находилась в зале совета. Едва появлялся какой-нибудь вестник, все бросались ему навстречу и с тревогой расспрашивали; придворный этикет был отменён, королева и принцесса Елизавета, изнемогая от усталости и беспокойства, сидели на простых табуретах.

Несколько верных слуг, несколько друзей последнего часа сумели проникнуть во дворец; они бродили по апартаментам и дворам, стараясь воспламенить рвение тех, кому была вверена защита государя, его семьи и королевской власти. Но их вмешательство при том состоянии умов было, быть может, скорее вредно, чем полезно. Все национальные гвардейцы сомнительной доброй воли пользовались им как предлогом, чтобы оспаривать отдаваемые приказы, отвергать всякую мысль о сопротивлении. Начальник легиона Ла Шене хотел на минуту удалить добровольцев-роялистов, потому что, говорил он, они мешают его военным распоряжениям; королева живо возразила ему: «Я отвечаю вам за всех людей, находящихся здесь; они пойдут впереди, позади, в рядах, как вы пожелаете; они готовы ко всему, что может понадобиться, это надёжные люди».

Их не было и двухсот, многие были старики, уже охлаждённые возрастом. Не впору ли было воскликнуть вместе с Расином:

«Вот какие мстители вооружаются за твоё дело!»

Кто сказал