Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Прежде чем суд, организованный Майяром и составленный для большей надёжности из его собственных доверенных лиц, успел начать действовать, судей приходят предупредить, что есть разряд заключённых, которых надобно поспешить отправить. «Здесь швейцарцы, — кричит один из убийц, спешащий приняться за дело, — не будем терять время на их допрос: они все виновны, ни один не должен ускользнуть».

Эти последние защитники королевской власти были двумя формальными декретами, от 10 и 11 августа, поставлены под охрану нации; 2 сентября об этом мало вспоминали. По приказу Майяра открывают зал, где находились эти несчастные, им объявляют, что их переведут в Ла Форс. Швейцарцы слишком хорошо понимают, что это значит, и остаются неподвижны. Двое наёмных убийц наблюдательного комитета — один подручный булочника, другой марселец — кричат им с порога каземата: «Ну, решайтесь, идём!» Но впервые в жизни эти храбрые военные боятся; да! они боятся той отвратительной смерти, которая стоит перед ними, ибо эта смерть — не смерть солдата в упоении боя, на глазах начальников, среди победных песен; это медленная агония под неуверенными ударами, какие наносят подлые убийцы, это смерть, принятая без славы, вдали от знамени, вдали от отечества.

Пока швейцарцы, вместо того чтобы повиноваться обращённым к ним требованиям, жмутся в глубине каземата и как бы сплетаются в объятиях друг с другом, убийцы тоже неподвижно стоят на пороге, стерегут добычу, но не смеют её схватить. Наконец один из заключённых, молодой человек лет тридцати, с благородным лицом, воинственной осанкой, решительно выходит вперёд. «Я иду первым! — восклицает он, бросая шляпу вверх. — Куда идти?» Ему открывают обе калитки, он появляется на пороге наружной двери. Убийцы отступают, образуют круг, ощетинившийся саблями, штыками, топорами и пиками. Молодой солдат с возвышенным спокойствием обводит взглядом вокруг себя, скрещивает руки и, на миг сосредоточившись, бросается на оружие, которым убийцы прикрываются, как будто им есть чего опасаться от безоружного человека.

Его товарищей одного за другим вырывают из тюрьмы и поодиночке отдают убийцам, которые режут их при каждый раз повторяющихся криках: «Да здравствует нация!» Так же, без малейшего подобия суда, предаются смерти двадцать пять королевских гвардейцев, запертых в каземате, смежном со швейцарцами.

После этой предварительной расправы, усеявшей улицу Сент-Маргерит более чем пятьюдесятью трупами, Майяр считает, что пора пустить в ход свой суд; ибо при массовых убийствах случай может дать ускользнуть некоторым лицам, от которых прежде всего важно избавиться. Ему заранее указали заключённых, которые непременно должны погибнуть. Относительно прочих ему была оставлена известная свобода: он мог щадить или резать тех, чья жизнь или смерть были безразличны устроителям резни. Несколько оправданий даже входило в программу: разве не важно было заставить поверить в некоторое беспристрастие приговоров мнимого народного суда?

Фальшивомонетчиков ассигнатов парижский народ ненавидел, потому что им приписывал всё возраставшее обесценение этого денежного знака, поражавшее его в размере заработков и в цене самых необходимых для жизни предметов. Майяр, чтобы сделать в квартале популярным своё гнусное дело, начинает с того, что велит привести к себе обвиняемых в подделке ассигнатов, находящихся в тюрьме. Он едва спрашивает их, для формы, имена и фамилии; он спешит отправить их в Ла Форс.

Отправив этих несчастных, Майяр приказывает привести г-на де Монморена, бывшего министра иностранных дел. Его звание друга и наперсника Людовика XVI было достаточно, чтобы особо обречь его ярости тех, кого Майяр и его присные называли НАРОДОМ. Г-н де Монморен совершенно не знал об убийствах, театром которых Аббатство было уже целый час; запертый в комнате, расположенной на краю тюрьмы, он не слышал ни криков умирающих, ни рёва убийц. Приведённый к Майяру, он спорит хладнокровно, даже высокомерно, и утверждает, что его дело неподсудно суду, перед которым его заставляют предстать. «Верно, — говорит один из судей, — и так как дело господина нас не касается, я требую, чтобы он был отправлен в Ла Форс». — «Да, в Ла Форс!» — говорят другие судьи.

«Господин председатель, поскольку вас так называют, — возражает г-н де Монморен тоном вельможи, привыкшего к уважению, — прошу вас распорядиться, чтобы мне дали карету». — «Вы её получите», — холодно отвечает Майяр. Мгновение спустя приходят объявить, что карета у дверей. Г-н де Монморен требует свои вещи, несессер, часы; ему отвечают, что их пришлют ему в Ла Форс. Он спокойно выходит и в ту минуту, как появляется на улице, падает, пронзённый ударами.

После г-на де Монморена наступает черёд Тьерри де Виль-д'Авре, первого камердинера Людовика XVI. «Каков хозяин, таков и слуга! — спешит сказать с усмешкой один из членов суда. — Я требую, чтобы господина перевели в Ла Форс». Тьерри тотчас выталкивают за калитку; он спотыкается о труп г-на де Монморена, испускает крик: «Да здравствует король!» — и умирает, вполголоса повторяя его.

X

Но удалимся на миг от этих сцен ужаса; узнаем, что станут делать Собрание и Коммуна, узнав о происходящем.

На месте резни, в Аббатстве, пока появились лишь два представителя муниципальной власти: Манюэль, прокурор-синдик Коммуны, и Бийо-Варенн, его заместитель.

Манюэль обратился с речью к убийцам на улице Сент-Маргерит и заклинал их вносить некоторую справедливость в законное мщение, которое они осуществляют. Бийо-Варенн приходил во двор церкви Аббатства ободрять «работников», говорить им, что им незачем обворовывать аристократов-мошенников, над которыми они свершают правосудие, ибо о том, чтобы им заплатить, позаботятся, как было с ними условлено!

Но шаг этих органов закона, быть может, вполне частный; он не может быть последним словом властей, которым надлежит охранять общественное спокойствие и честь нации. Итак, заглянем в официальные протоколы Собрания и Коммуны. Даже слепо следуя им, мы найдём в них самое страшное осуждение, какое история может произнести против тех, кто не захотел или не осмелился броситься между жертвами и палачами.

Генеральный совет Коммуны возобновляет заседание в четыре часа пополудни под председательством Гюгенена. Один офицер национальной гвардии объявляет, что при переводе зарезано несколько заключённых. «Толпа, — прибавляет он, — начинает входить в тюрьмы». Совет отвечает на это сообщение отправкой шести комиссаров защищать заключённых за долги по кормилицам, а также по делам чисто гражданским. Это значило молчаливо бросить всех прочих заключённых ярости убийц.

Позднее один из членов совета приходит доложить о том, что происходит в Аббатстве: «Записанные граждане, — говорит он, — опасаясь оставить город во власти злонамеренных, не хотят уходить, пока все злодеи 10 августа не будут истреблены». Довольствуются тем, что заносят это известие в протокол,