Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

вам на мятежников против закона; вы сумеете заставить их умолкнуть! — А я, — добавляет Камю, — требую, чтобы директория департамента Парижа была восстановлена во всех своих функциях и чтобы отныне Коммуна не могла сноситься непосредственно с Национальным конвентом.

Если Коммуна просила шесть миллионов, — говорит Тальен, — то это для оказания помощи всем кассам доверия Республики! Это объяснение было слишком запоздалым, его считают выдуманным для нужд дела. Чтобы положить конец новой лжи, Конвент спешит декретировать: Парижская коммуна должна в течение трех дней представить ведомость состояния активов домов вспомоществования этого города; в тот же срок министр внутренних дел представит Собранию доклад о состоянии, в котором находятся с 10 августа сего года общественные власти в Париже, в особенности департамент,

[67]: «Журналь де Деба э Декре», № 37, стр. 695.

муниципалитет и Коммуна. Он сообщит о препятствиях, которые встречает исполнение законов в этом городе, и о средствах их устранить.

Далекое от завершения прений, голосование этого декрета, кажется, усиливает их остроту. Керсен разоблачает существование собрания девяноста шести комиссаров секций, которые, не входя в состав Генерального совета, завладели службой продовольствия. Таким образом, — говорит мужественный жирондист, — эта столь деликатная часть администрации отдана неизвестно кому.

Друзья диктаторов из Ратуши отрицают этот факт с невыразимой яростью. Тщетно председатель Гаде призывает их к спокойствию, грозит им призывом к порядку; ему становится невозможно совладать с шумом. Правая требует, чтобы председатель покрыл голову, чтобы заседание было закрыто. Но Гаде, чтобы доказать беспристрастие и вернуть спокойствие, отведя грозу, предоставляет слово другому члену депутации Коммуны, который просил его, чтобы, по его словам, исправить некоторые факты. Новый оратор имеет слащавый вид и спокойную речь. Маленький и худощавый, он нисколько не похож на трибуна; это знаменитый Эбер, сам папаша Дюшен. Утром, в качестве заместителя прокурора-синдика Коммуны, он проповедует в Ратуше кроткие и чистые добродетели, щеголяет той приторной чувствительностью, которую ввели в моду плагиаторы Ж.-Ж. Руссо. Вечером, как простой гражданин, он возвращается к своему прежнему ремеслу пасквилянта, пишет те гнусные страницы, объявление которых, выкрикиваемое на каждом углу, вселяет ужас и отчаяние в сердца всех порядочных людей. Его двойственный характер отражается в тех немногих словах, которые он произносит, когда впервые появляется у барьера Конвента. Он начинает свою речь словами мира, а закончит ее объявлением войны.

Парижская коммуна, — говорит он, — не заслуживает упрека, который ей был сделан, будто она допустила возникновение других конституционных властей, других комиссий, кроме тех, что разрешены вашими декретами. Эти комиссары, на которых вам доносят, — комиссары, назначаемые каждое утро секциями Парижа для проверки счетов своих коллег; это настоящее справочное бюро, а не конституционная власть. Вот так искажают факты, вот так волнуют народ, вот так стараются унизить Генеральный совет Коммуны в глазах его сограждан, вот так те, кто хочет, чтобы Конвент покинул Париж...

При этих словах Жиронда поднимается от негодования; крики: К порядку! — заглушают голос оратора. Члены правой покидают свои скамьи и устремляются в середину зала. Председатель тщетно пытается успокоить волнение и не видит иного средства, чтобы пресечь новые наглости комиссаров Коммуны, как внезапно закрыть заседание[68].

Через день, 28-го, перед Конвентом предстает уже не депутация Генерального совета или девяноста шести комиссаров секций, а депутация муниципального корпуса[69].

[68]: «Монитёр», № 302, и «Журналь де Деба», № 37, стр. 697.

[69]: Мы изложили в томе I, примечание III, механизм организации Парижской коммуны, разделенной на муниципальный корпус администраторов и Генеральный совет нотаблей. Мы объяснили, в томе III, книга X, § IX, как администраторы, образующие муниципальный корпус, остались в должности после захвата Совета

Она опровергает часть утверждений, высказанных Эбером и его товарищами. Бидерман является ее оратором. Если он не явился позавчера, то потому, что не захотел служить сообщником повстанческой Коммуны, чтобы скрыть от Конвента истинное положение вещей. Сегодня он приходит сообщить ему правду, насколько ее возможно разглядеть среди недомолвок, умолчаний и рассчитанных искажений, которых не преминули допустить комиссары, захватившие кассы дома вспомоществования без составления ни баланса, ни описи. Бидерман откровенно признает, что этот дом, как почти все кассы того же рода, представит гибельную ликвидацию. Актив, если не будет новых просчетов, может быть оценен в 4 600 000 ливров; а билетов, еще находящихся в обращении, — на 3 000 000.

Изложив это, оратор считает нужным вступиться за муниципальный корпус, к которому он принадлежит, и вернуть повстанческой Коммуне все обвинения, которые она выдвинула против администраторов, стоящих с 1791 года во главе главных служб города Парижа. Муниципальный корпус был обвинен Генеральным советом в непредусмотрительности, неспособности и даже в негражданственности, — говорит он. — Вы не смешаете друзей свободы с интриганами, которые, когда опасности миновали, пришли сесть рядом с нами, чтобы разделить славу спасения отечества и поискать в этом выгоды, которые некоторые там нашли. Мы всегда были с Петионом; мы заслуживаем быть причисленными к людям 10 августа, но мы оставляем тем, кто пришел после, честь дня 2 сентября. Вскоре, в конце нашего поприща, мы сложим муниципальный шарф; если на нем окажется несколько капель крови, то это будет лишь кровь носящих его должностных лиц.

Конвент, естественно, выслушал Бидермана с большей благосклонностью, чем Эбера; теперь он знал, что думать об ужасающей анархии, царившей в Ратуше. Ему надлежало принять меры; он их не принял и ограничился передачей в свой комитет финансов доклада парижских администраторов, как он поступил с адресом Генерального совета. Таким образом, не осмеливаясь высказаться, он требовал от своих комиссий доклад за докладом, от министров — отчет за отчетом; он метал угрозу за угрозой, издавал декрет за декретом, но ни к чему не приходил и истощался в бессильных усилиях.

Нужно было, однако, покончить и с вопросом о патриотических билетах. Они получили широкое распространение в департаментах, соседних с Парижем, вследствие значительной торговли продовольствием, которую эти департаменты вели со столицей [70]; в некоторых местностях также были учреждены соответствующие кассы. 2 ноября Камбон представил доклад по всему этому делу в целом.