Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

коллег Марата, Пани и Сержана в надзорном комитете сентября. Остальное — неизвестность! И вот люди, которые в ночь злосчастной памяти распоряжались судьбами Франции!

VII

Пока мнимые комиссары секций тихо организуются в своём зале[45], войдём в тот, где генеральный совет коммуны заседает уже несколько часов[46].

Совет далеко не в полном составе, ибо, как мы видели выше, многие члены взялись обойти различные секции и проповедовать там согласие и мир. Зато трибуны, устроенные вокруг зала[47], переполнены зрителями; их тщательно подобрали, чтобы оказывать на членов коммуны непрестанное давление и вырывать у их слабости постановления, необходимые для торжества восстания.

Кузен, профессор Коллеж де Франс, председательствует на месте Петиона, отправившегося во дворец. Учёный физик пользовался тогда народной благосклонностью[48]; дорожа ею, он позволяет трибунам вести прения. Те не стесняются поносить тех муниципалов, которые осмеливаются оказывать некоторое сопротивление поджигательским предложениям, вносимым ежеминутно. Скандал становится столь велик, что муниципальный офицер Ж.-Ж. Леру, не раз тщетно просивший председателя заставить замолчать прерывающих, сам обращается к трибунам и восклицает:

«Если вы намерены исполнить ваши угрозы, вас достаточно; спускайтесь и принесите в жертву ваших магистратов; они на своём посту; но если вы неспособны на преступление, умейте оказывать совету должное ему уважение».

Такое мужество на мгновение заставляет трибуны умолкнуть, но угрозы вскоре возобновляются и становятся всё более яростными. Число людей с висельничьими лицами растёт по мере того, как ночь подвигается. Председатель, замечая, что Ж.-Ж. Леру лично подвергается насилиям зрителей, спешит укрыть его от них, отправив вместе с тремя его коллегами, Легийе, Андре и Демуссо, в Национальное собрание, чтобы отчитаться перед ним о состоянии Парижа, и во дворец — разыскать мэра, отсутствие которого вожаки начинают находить слишком долгим. Пока генеральный совет продолжает ослабевать вследствие общественных поручений и, быть может, тайных дезертирств, собрание так называемых комиссаров секций начинает давать чувствовать своё присутствие. Между ними и законными представителями города устанавливаются частые сношения. Совет, поддаваясь физической усталости, нравственно порабощённый давлением трибун и непрестанными внушениями комиссаров, становится вскоре лишь марионеткой, нити которой держит повстанческое сборище и которую оно заставляет двигаться, пока ему не заблагорассудится действовать открыто самому.

VIII

Два главных предмета должны были, естественно, занимать заговорщиков: быть достаточно сильными в ратуше, чтобы повелевать там как хозяева, и сделать свободной дорогу к Тюильри посредством расстройства планов главнокомандующего.

Как только их собирается почти достаточное число, комиссары приглашают каждую из преданных секций прислать им по двадцать пять хорошо вооружённых человек[49]. Затем они устанавливают непрестанную связь между внутренней частью ратуши и наружной, чтобы сообщники, стоящие на площади, могли легко поддерживать то, что готовится внутри.

После этих первых предосторожностей занимаются уже только главнокомандующим и его планами. Мы уже говорили, что Манда расставил посты национальных гвардейцев у мостовых въездов с целью помешать всякому сообщению между обоими берегами Сены и, следовательно, сделать невозможным соединение двух народных потоков, спускающихся из предместий Сент-Антуан и Сен-Марсо. На Новом мосту находился большой резервный артиллерийский парк; только оттуда можно было стрелять из набатной пушки. Этот важный пост был вверен национальным гвардейцам секции Генриха IV[50], преданным делу порядка и под начальством весьма твёрдого и решительного офицера, командира Робера.

Около середины ночи на площадке Нового моста появляется человек с закрученными усами и зловещим лицом; он одет в мундир сержанта канониров; из карманов его жилета торчат две рукоятки пистолетов[51]; три или четыре человека столь же подозрительного вида следуют за ним. Человек с пистолетами заявляет командиру Роберу, что он уполномочен секцией Моконсей сообщить ему постановление, которым от него требуют выстрелить из набатной пушки[52]. Разумеется, командир с презрением отказывается подчиниться такому приказу, исходящему от подобной власти и переданному подобным делегатом. Сержанта-канонира и его сообщников хватают; бумагу, которую они несут, изымают и препровождают в центральное полицейское бюро, а оттуда в совет коммуны.

Но вскоре появляются два муниципальных офицера с перевязями; они читают Роберу следующую бумагу:

«Муниципальный совет поручает господам Ю и Бодуэну, двум своим членам, немедленно отправиться на пост Генриха IV и освободить четырёх граждан секции Моконсей, которые там содержатся.

КУЗЕН, старший по возрасту; РУАЙЕ, секретарь».

Командир колеблется одно мгновение; но, не осмеливаясь начать неконституционную борьбу с коммуной, он решается отпустить своих пленников; однако он остерегается стрелять из набатной пушки и побуждает окружающих его национальных гвардейцев защищать свой артиллерийский парк от каких бы то ни было нападающих. Подозревая, что не он один подвергается угрожающим предписаниям повстанцев и слабостям генерального совета, он сносится с начальником батальона набережной Августинцев Вилле, стоящим у моста Сен-Мишель. Тот отвечает, что рад бы исполнить свой долг, но только что получил визит командира марсельских федератов[53], который потребовал пропустить его отряд: «Мы пройдём так или иначе», — сказал Вилле вождь повстанцев. При этом известии Робер решительно готовится к бою; он строит своих людей и велит навести орудия. Внезапно вновь появляются два делегата генерального совета в сопровождении третьего, с ещё более решительными взглядами, — Осселена; они приносят новое постановление такого содержания:

«Генеральный совет, потребовав отчёта о нынешнем расположении пушек на Новом мосту,

отменяет и аннулирует всякий приказ, который мог быть отдан главнокомандующим, и поручает господам Осселену, Ю и Бодуэну исполнить настоящее постановление и вследствие этого вернуть пушки в артиллерийский парк»[54].

Командир Робер с живейшим негодованием выслушал чтение приказа, отданного ему под прикрытием гражданской власти; он сообщает его национальным гвардейцам и канонирам, окружающим его; все отвечают ему: «Мы будем держать орудия на позициях, пока звучит набат». Трое муниципальных офицеров настаивают, ссылаясь на закон, вверяющий полицию города генеральному совету; национальные гвардейцы, не зная, что происходит в ратуше, уступают из слепого уважения к законности и поворачивают свои орудия, наведённые на левый берег. Доведённый до бессилия, Робер немедленно уведомляет главнокомандующего и сообщает ему, что если предместья двинутся, он поспешит бить общий сбор. Вернувшись в ратушу, муниципалы отчитываются о своём поручении. Канониры повернули орудия — это уже кое-что; но можно опасаться, что приказы главнокомандующего с минуты на минуту не отнимут орудия у канониров, если те покажутся расположенными пропустить восстание.

У всё возрастающей слабости муниципалов вырывают новое постановление, немедленно переданное начальникам постов:

«10 августа 1792 года.

Генеральный совет постановляет, что пушки каждого батальона могут быть отняты у канониров только по письменному приказу муниципалитета.

КУЗЕН, председатель; РУАЙЕ, секретарь».

План обороны был, как видно, уже сильно расстроен; но для полноты этой дезорганизации надобно было завладеть особой самого главнокомандующего. Уже несколько раз в течение вечера совет приказывал Манда явиться за приказами; но тот, полагая своё присутствие необходимым на самом опасном посту, оставался в Тюильри и всякий раз уклонялся от ответа на приглашения, переданные ему от имени муниципалитета.

Под давлением