Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

все черные обезьяны, все коричневые обезьяны, все ревуны и капуцины были похожи на хиваро», а вместе с ними все рыбы, птицы, крабы и даже улитки[552]. Танцы составляли ядро интерсубъективных практик хищничества, перенесенных из сферы обыденного в область ритуала. Здесь наблюдение и подражание, которые позволяли охотникам выслеживать и убивать дичь, обретали самостоятельную ценность практики трансформации и служили подкреплением для мифов о происхождении мира. Танцы давали возможность поведать историю-песню о том, как предки человека превратились в других существ, или о том, как другие существа дали жизнь предкам человека.

Упоминания о таких легендах встречаются в рассказах наблюдателей с начала XV века, но вне контекста преобразующего действия костюма и танца. Предания, записанные Рамоном Пане, Андре Теве, Реймоном Бретоном, Хосе Гумильей и прочими исследователями, это не только мифы, но и размышления о природе субъектности, или, можно сказать, индивидуальности. Эти сказания более пятисот лет пленяли воображение европейских колонизаторов и их потомков не только своим контрастом с Книгой Бытия, но и разительным отличием от бытовавших на Западе представлений о субъектности. Они утверждают, что свойства характера, физические способности, эмоциональная восприимчивость, психологический опыт, а также проявления свирепости, экспрессивности, внимательности, печали и страсти неотделимы от того, что европейцы назвали бы «внешними» признаками[553]. В результате этого субъект по природе своей проницаем для субъектного воздействия со стороны. Пожалуй, самым отчетливым свойством субъектности человека в этих преданиях выступает его исключительная склонность меняться и способность впитывать (что резко контрастирует с западной традицией, где уникальность человека объясняется «разумом»). И наконец, такая проницаемость означает, что индивидуальность сама по себе строится на взаимодействии с окружающими, на интерсубъективности. Отношения человека с другими существами – не только с животными, но и с растениями – определяют его личность. Такое представление об индивидуальности стало следствием интерсубъективной практики хищничества и одновременно с этим нашло в ней свое отражение (неслучайно предки таино, превратившись в деревья jobo, выходили порыбачить). Сонастроенность восприятия, миметическое поведение и телесные метаморфозы – главные характеристики хищничества в Южной Америке – неотделимы от признания субъектности других существ и собственной проницаемости.

Отрывки преданий о метаморфозах и хищничестве, которые проникли в рассказы европейцев, это только крупицы сведений об обрядах и верованиях коренных народов Америки. Кроме того, тексты, которые помогают реконструировать аборигенные традиции хищничества и приручения в этой и следующей главах, содержат следы происходившей в Европе эпистемологической трансформации. Сочинения колонизаторов по естественной истории опирались на знания коренного населения, притом что в процессе перевода часть сведений терялась или искажалась[554]. Одним из самых влиятельных исследователей был Овьедо: изданная им в 1526 году Sumario («Общая и естественная история Индий») получила широкое распространение в переводе, и позднее авторы трудов по естественной истории часто ссылались на ее главы, посвященные флоре и фауне[555]. Хотя в своих трудах Овьедо предстает перед нами как признанный «авторитет», многие из его наблюдений сделаны под воздействием знаний и навыков туземных экспертов[556]. Нужно сказать, он и сам признавал свою зависимость от их знаний и в прологе к труду 1535 года приносил читателям извинения, «если вдруг в нем обнаружится странный или варварский язык, причиной чему новизна предмета исследований», а также оправдывал частое использование иностранных «названий слов… чтобы передать смысл того, о чем хотят сообщить индейцы»[557]. И в самом деле, большое количество туземных обозначений для животных – и среди них хутия, игуана, ламантин, cocuyo (светлячок) – это лексические следы зависимости Овьедо от знаний коренных жителей Америки[558]. Более того, освоение им и другими колонизаторами туземных методов охоты – форм хищничества – для добычи скунсов, пекари, зайцев, кроликов, броненосцев, лис, куропаток, голубей и прочей дичи представляет собой еще один способ, которым аборигенные обычаи воздействовали на европейскую эпистемологию. Туземная концепция хищничества – идея о том, что оно трансформирует хищников ничуть не меньше, чем их жертв – по сути своей применима и к самим колонизаторам. Когда колонизаторы описывали, как страдает солдат, умирая от отравленной ядом кураре стрелы, они объясняли, каким вкусом обладает мясо игуаны, и рассказывали об охотниках таино, которые прятались под тыквами, чтобы поймать гуся, – все это они писали и о себе.

5. Чужаки и укротители

Среди солдат, которых так восхвалял Гонсало Фернандес де Овьедо, был один пес по кличке Бесеррильо. Его «привезли в Сан-Хуан [Пуэрто-Рико] с острова Эспаньола», он был рыжеват, с черной мордой и прямо посаженными глазами; среднего размера, некрасив, зато очень понятлив и храбр», а Овьедо так высоко оценивал качества и способности этого пса, что считал его в три раза достойнее любого из солдат[559]. Как писал сам Овьедо, Бесеррильо «подобно человеку обладал разумением, мог отличать “прирученных” индейцев [indios mansos] и не причинял им вреда. И среди многих “прирученных” индейцев он с легкостью находил обладателя дерзкого (bravo) нрава». Овьедо также описывает случай, когда Бесеррильо отказался подчиняться хозяину. Это произошло после того, как испанцы подавили мятеж, затеянный авторитетным касиком острова. Впоследствии испанский капитан решил, что одна из пленниц, пожилая женщина, заслуживает смерти, поскольку от нее не будет никакого прока в качестве рабыни. Он решил убить ее безжалостным способом, необоснованно жестоким даже по меркам конкистадоров. По словам Овьедо, капитан вручил женщине конверт и велел: «Пойди и отнеси это письмо губернатору [Хуану Понсе де Леону]». И вот она «пошла очень довольная, ибо думала, что отнесет это письмо и получит свободу». А капитан тем временем послал за ней следом Бесеррильо, чтобы убить ее при помощи aperreamiento. Овьедо рассказывает, что произошло вскоре после того, как капитан выпустил пса:

«Когда индианка увидела, что за ней гонится рассвирепевший [Бесеррильо], она села на землю и заговорила с ним на своем языке. Она сказала: “Пес, господин пес, я несу это письмо сеньору губернатору, – и она показала псу письмо, или ту бумагу, которая была у нее в руке. – Не делай мне зла, господин пес”. И пес на самом деле остановился, будто прислушиваясь к тому, что она говорит, потом покорно приблизился к ней, задрал лапу и помочился – собаки обычно делают так, справляя нужду где-нибудь в углу, – но не причинил ей никакого вреда»[560].

Овьедо отмечает изумление испанцев, которые сочли поведение Бесеррильо «очень загадочным», поскольку пес славился своей свирепостью. «Милосердие, проявленное псом» по отношению к женщине, заставило капитана пересмотреть план, и он приказал связать Бесеррильо. Когда в лагерь прибыл Понсе де Леон, он «не пожелал поступить с индианкой менее благочестиво, чем пес, и повелел отпустить ее на свободу». При всей своей примечательности необоснованная жестокость капитана и дальнейшая перемена настроения