Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

ему на самом столе совета. В этот момент появляется Петион в сопровождении нескольких муниципальных офицеров, в частности г-д Буше-Рене, Бори и Террена. Король резко обращается к мэру: «Кажется, происходит большое движение?» — «Да, государь, — отвечает Петион, — брожение велико». Он прибавляет несколько банальных фраз об усердии, с которым он пришёл в эту решительную минуту лично печься о безопасности короля и его семьи. На эти уверения в преданности Людовик XVI отвечает ласково. Петион спешит прервать разговор и направляется к двери под предлогом осмотра внутренних и внешних постов; но в момент выхода он оказывается лицом к лицу с Манда.

Честный солдат останавливает лицемерного магистрата и спрашивает, почему полицейские администраторы отказывают в патронах национальной гвардии, тогда как выдают их марсельцам. «Вы не были в надлежащей форме, чтобы их получить». Манда настаивает, Петион всё более запутывается в уклончивых ответах; главнокомандующий прерывает его: «У меня всего четыре заряда, да и то у многих моих людей нет ни одного; но это ничего, я отвечаю за всё, мои меры хорошо приняты».

Петион, вовсе не желая продолжать разговор, принявший такой оборот, оборачивается к Рёдереру: «Не пойдёте ли вы со мной? — говорит он. — Здесь душно, я спущусь подышать воздухом». Генеральный прокурор-синдик, ожидающий известий от своих коллег из департамента, извиняется, что не может сейчас отойти. Петион ускользает, спускается по большой лестнице и, не сказав ни слова ободрения национальной гвардии, обходит сады и дворы, тихонько направляется к Собранию, надеясь, что его потребуют декретом. Но так как присутствующих представителей слишком мало, чтобы что-либо решить, он вынужден из приличия вернуться ко дворцу; он остерегается подниматься в апартаменты и остаётся на террасе, с тревогой ожидая часа избавления.

IV

Оставим Петиона его мечтаниям и пройдёмся по городу. Ночь великолепна, и её дивное спокойствие составляет странный контраст со смятением душ. Во всех кварталах жители, стоя на порогах домов, беседуют о событиях дня, о восстании, назначенном на определённый час, о низложении, которое Собрание отказалось даже поставить на обсуждение. Мнения, естественно, сильно разделяются, споры ведутся с величайшим оживлением, но никто не трогается с места.

В предместье Сент-Антуан возбуждение сильнее, чем в остальном городе, но ещё невозможно предвидеть, выльется ли оно в повстанческое движение. Большая улица вся освещена, группы многочисленны, особенно напротив Воспитательного дома, где заседает секция Кэнз-Вен. Агитаторы гремят там против Национального собрания, которое сделало вид, будто не озабочено роковым сроком, соблаговоленным ему назначить до восстания. Лица, выдающие себя за делегатов различных секций, приходят обещать помощь и содействие своим братьям из Кэнз-Вен[14]; их, естественно, встречают с восторгом.

Осселен, один из революционных муниципалов, является от имени генерального совета; так как он говорит довольно туманно о поддержании общественного спокойствия и уважении к закону, чувствуется, что он вовсе не намерен осуждать замышляемое восстание; поэтому ему дают говорить, но его не слушают[15].

Федераты объявляют, что соберутся под знамёнами предместья Сент-Антуан, чтобы защищать и спасти отечество; другие, соединяя действие со словами, прибывают кто пешком, кто в фиакрах. Их осыпают выражениями сочувствия.

Эти присоединения, более или менее показные, более или менее многочисленные, не обманывают вожаков. Они чувствуют, что движение не обозначается и не развивается. В самом деле, за исключением пяти или шести секций, весьма сильно вовлечённых в революционное движение (Ломбар, Гравилье, Моконсей, Гобелены, Французский театр и предместье Пуассоньер), все прочие колеблются или энергично высказываются против замысла Кэнз-Вен.

Большинство секций открывает свои заседания между восемью и девятью часами вечера и начинает с чтения муниципального письма, о котором мы говорили. Этот призыв к согласию, а также делегаты, пришедшие его поддержать, встречают наилучший приём[16].

В секции Гранж-Бательер до такой степени далеки от одобрения угроз Кэнз-Вен, что один из членов предлагает представить Национальному собранию адрес, чтобы выразить негодование, испытанное гражданами при известии, что накануне представители народа подверглись оскорблениям. Но эту секцию могут обвинить в аристократизме; иначе обстоит дело с секцией Фонтан-де-Гренель. С тех пор как её главные жители эмигрировали или скрываются, ею управляют мелкие торговцы, которых расстройство их дел привело в ярость, и она часто отличалась демагогической крайностью. Узнав, что Кэнз-Вен упорствует в своём постановлении от 4-го, она посылает к ним комиссаров, чтобы доказать опасности, могущие произойти от шага, который они намерены предпринять этой ночью. В предместье Сен-Жак к восстанию расположены немногим лучше; если секция Гобеленов, как всегда, высказывает откровенно революционные мнения, то Сент-Женевьев, Ботанический сад и Обсерватория остаются совершенно спокойны. На настоятельные приглашения, которые Гобелены обращают к своим соседям из Сент-Женевьев, те отвечают, что не получали приказов Аклока и будут действовать исключительно по указаниям своего командира батальона, чьи умеренные взгляды хорошо известны. Монтрёй и Попенкур, по-видимому, также не намерены поддерживать своих братьев из предместья Сент-Антуан в их повстанческих замыслах[17].

Тем не менее Кэнз-Вен рассылает по всему Парижу доверенных лиц, чтобы распространять и поддерживать свои постановления. Вожаки Моконсей, Ломбар и Французского театра также час за часом отправляют «братьев и друзей» для непрестанного давления на все секции[18]. Однако многие из них отвергают эти призывы к восстанию, некоторые закрывают заседание в обычный час[19], убеждённые, что ничего необычайного произойти не может, или не желая ни во что вмешиваться[20].

V

Вожди восстания долго колебались между двумя замыслами. Вожаки предместья Сент-Антуан хотели сделать из обычного помещения комитета Кэнз-Вен центральный пункт собрания комиссаров сорока восьми секций[21]. Вожаки секций центра Парижа хотели, чтобы местом собрания комиссаров была сама ратуша. По легко понятному чувству ревности им претило казаться подчинёнными Кэнз-Вен. Остальная часть программы была везде одна и та же: надлежало громко объявлять, что комиссары будут уполномочены сговариваться с муниципалитетом о средствах поддержания спокойствия и тишины, не имея права каким-либо образом вмешиваться в муниципальные функции[22]; втайне же им давали поручение вырывать одно за другим у генерального совета коммуны решения, необходимые для дезорганизации всякого сопротивления, с тем чтобы сломить законные власти, когда в них больше не будет нужды.

Как мы видели, частыми чрезвычайными созывами и особенно учреждением центрального комитета переписки секции приучили посылать в ратушу делегатов для обсуждения всевозможных предметов. Именно на 10 августа[23] коммуна пригласила их назначить уполномоченных для участия в обсуждении проекта, касавшегося образования лагеря под Парижем и средств защиты столицы в случае вторжения. Будучи законно непрерывными, они могли заседать, а следовательно, избирать и посылать комиссаров в любой час дня и ночи. Раз собрание состоится в ратуше, кто осмелится заметить, что вместо ответа на муниципальный вызов повиновались призыву ультрареволюционных секций? Раз принесут полномочия, составленные от имени той или иной секции, кто осмелится оспаривать число граждан, от которых,