Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

как будет заявлено, они получены? Можно было рассчитывать на десяток преданных секций; для прочих, смотря по обстоятельствам, зал заседаний будет захвачен подосланными бунтовщиками[24], согласие немногих членов бюро, несущих дежурство, будет вырвано запугиванием; что касается секций, на которые слишком трудно воздействовать, обойдутся без их согласия.

В одиннадцать часов вечера[25] секция Кэнз-Вен, весь вечер надеявшаяся остаться исключительным центром движения, заметила, в каком одиночестве её оставляют, поняла, что надобно отказаться от первоначального замысла, и решилась принять следующее постановление, которое, как она заранее знала, будет беспрекословно принято секциями центра:

«Принимая во внимание, что речь идёт о спасении отечества и общего дела, секция назначает трёх комиссаров, чтобы отправиться в ратушу и совместно с теми, кто будет назначен другими секциями, обсудить средства соглашения о мерах, которые надлежит принять в нынешних обстоятельствах»[26].

Вслед за этим первым постановлением принимаются два других: одно отдаёт комиссаров, посланных в ратушу, под защиту народа, другое объявляет, что отныне будут получать приказы только от комиссаров большинства секций, собранных вместе[27].

Эти решения разносятся по секциям около полуночи. Секции центра, в особенности Моконсей, Гравилье и Ломбар, приняли или принимали в тот же момент тождественные решения; поэтому постановления Кэнз-Вен встречаются там с живейшим восторгом.

Но во многих других секциях заседание уже закрыто; в зале остаётся лишь несколько человек, дремлющих на скамьях. Их будят, им говорят, что надобно немедленно назначить комиссаров, чтобы идти в ратушу спасать отечество в опасности. В Арсенале шесть человек, находящихся в комнате комитета, назначают троих из своей среды представлять тысячу четыреста активных граждан[28]. Почти так же происходит дело в Лувре, в Обсерватории и у Короля Сицилии.

В некоторых кварталах заседание ещё продолжается, но зал почти пуст, и присутствующие граждане заявляют, что их слишком мало, чтобы что-либо решать от имени большинства[29]. В других попросту переходят к порядку дня[30]. Иные секции, правда, оказываются менее строптивыми и назначают комиссаров, но не определяя их полномочий; сами избранные не знают, что им предстоит делать. Кое-где до такой степени не доверяют мерам, которые могут быть приняты в ратуше, что избиратели объявляют о готовности повиноваться лишь приказам, переданным им их собственными делегатами[31].

VI

Кэнз-Вен первыми подали нравственный сигнал восстания, потребовав назначения комиссаров, но они остереглись подать его вещественный сигнал[32]; быть может, они ещё колебались или хотели просто прикрыть некоторой завесой последние приготовления к бою. Но в центре Парижа решили ускорить события. Именно из церквей, находившихся в округах секций Гравилье, Ломбар и Моконсей, вышел тот сигнал, который в полночь раздался и вскоре распространялся всё дальше; ибо в таком огромном городе, как Париж, и в такие времена лихорадочного возбуждения, какие мы описываем, всегда находятся люди, готовые броситься на колокольни, чтобы повторить доходящий до них сигнал, часто не зная, откуда он идёт и что означает[33].

К звону набата вскоре примешивается бой барабанов, из которых одни бьют общий сбор, а другие — сбор; общий сбор бьют в пользу мятежа, сбор — в пользу законного сопротивления[34].

Батальоны собираются, не зная, чего от них хотят и каким приказам они должны повиноваться. Собравшись, они выслушивают речи своих начальников, но также и вожаков, нагло проповедующих неповиновение приказам штаба и разжигающих злобу и вражду граждан-солдат, и без того сильно разделённых между собой.

Одни батальоны направляются ко дворцу, другие — к ратуше; многие из благоразумия и не зная, на какую сторону склониться, остаются в своих кварталах; но, естественно, поскольку нет ни порядка, ни дисциплины, они доставляют и обороне, и восстанию отдельных солдат[35].

Восстание провозглашено, но оно далеко не совершено. Возбуждение, бывшее довольно сильным вечером, мало-помалу угасло. В некоторых местах, у застав, которые закрывают, у подступов к самым революционным секциям и клубу якобинцев, кричат «к оружию», стучат в двери[36]; в остальном городе всё спокойно[37], на улицах видны лишь граждане, идущие к своим батальонам.

Между тем комиссары, назначенные самыми ревностными секциями, прибывают в ратушу между часом и двумя часами ночи. Они занимают зал, который уже около двух недель был отведён для приёма делегатов по адресу к армии, по петиции о низложении и по другим предметам, поставленным в порядок дня бюро переписки.

К трём часам считаются представленными девятнадцать секций[38]. Югенен, председатель Кэнз-Вен, овладевает креслом; у него на это все права, и никто не думает их оспаривать. Тальен, уже державший перо при составлении адреса с требованием низложения, оказывается как нельзя более кстати, чтобы исполнять обязанности секретаря.

Между тремя и семью часами, когда так называемые комиссары, облечённые мнимыми чрезвычайными полномочиями[39], окончательно совершили узурпацию всех властей, насколько возросло первоначальное число девятнадцать? Вероятно, на четыре или пять, самое большее на девять; ибо бесспорно, что по меньшей мере двадцать секций не были представлены.

Теперь, кем были эти семьдесят или восемьдесят человек, только что тайком проникшие в один из залов ратуши?

Были ли это корифеи демагогической партии, те, кого в течение года видели во главе ультрареволюционного движения — у якобинцев, в секциях, у решётки Собрания? Ничуть. Правда, секция Кэнз-Вен отдала комиссаров под защиту народа; но, несмотря на это заявление, быть захваченным на месте преступления в заговоре могло быть небезопасно; поэтому вожди благоразумно держались в стороне. Робеспьер, Фабр д'Эглантин, Бийо-Варенн пришли заседать в лоне повстанческой коммуны лишь через день или два после 10 августа, когда оставалось только пользоваться победой. Марат снова забился в погреб, так часто служивший ему убежищем. Сам Дантон, чей пост заместителя прокурора коммуны находился в ратуше, явился туда лишь очень поздно и весьма неохотно; он ускользнул оттуда как можно скорее; Камиль Демулен, не покидавший будущего министра юстиции, следовал за ним в его передвижениях и особенно в его отступлении[40].

Были ли это по крайней мере люди, известные и уважаемые в собственной партии? Нет, ибо некоторые из них до такой степени неизвестны тем, кто их будто бы назначил[41], или до такой степени подозрительны, что через два-три дня после торжества восстания осмеливаются оспаривать их назначения, отменять полномочия, которые они сами себе выдали[42]; есть даже, и среди самых влиятельных, такие, кому несколько позже придётся отвечать перед своими секциями на обвинения, пятнающие их честность[43].

Когда пробегаешь список мнимых комиссаров секций[44], какие имена, сколько-нибудь выходящие из неизвестности, прежде всего бросаются в глаза? Мы находим журналиста Робера, школьного учителя Леонара Бурдона, Россиньоля, ныне ленивого работника, а завтра трусливого генерала; законников худшего пошиба, из тех, кого г-н Мишле называет «писцами сточной канавы», как Люилье и Трюшон; висельников, как бывший писарь у застав Югенен и продавец контрамарок Эбер; священников-отступников, как Бернар и Ксавье Одуэн; башмачника Симона, будущего палача королевского дитяти; Кайи, Ланфана и Дюффора, будущих