Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Тем временем наблюдательный комитет собрался в мэрии; его председатель Пани понял, что настал час исполнить зловещие замыслы, вынашивавшиеся уже несколько дней. Необходимо наделить правильными полномочиями тех из заговорщиков, которые не являются признанными членами комитета, хотя в этот самый день участвуют в его совещаниях; без этой предосторожности приказы, которые им, возможно, придётся отдавать лично, рискуют быть не признаны некоторыми подчинёнными агентами, слишком щепетильными в отношении форм законности.

Он немедленно фабрикует постановление следующего содержания:

«Мы, нижеподписавшиеся, учреждённые в мэрии в качестве комитета полиции и надзора, в силу постановления генерального совета, гласящего, что один из нас, Пани, изберёт себе трёх коллег, дабы составить с ним комитет, постановили, что ввиду кризиса обстоятельств и важных трудов, которыми нам надлежит заниматься, мы избираем себе в администраторы-адъюнкты наших шестерых сограждан: Ланфана, Гермёра, Леклерка, Дюффора, Марата, друга народа, Дефоржа, начальника канцелярии в мэрии;

каковые будут иметь вместе с нами право подписи под нашим надзором, поскольку всё лежит на самой тяжкой ответственности нас четверых, нижеподписавшихся.

Администраторы полиции и надзора,

ПЬЕР ДЮПЛЕН, ПАНИ, СЕРЖАН, ЖУРДЁЙ»[26].

Мэрия, 2 сентября 92 года, год I.

Первый акт таким образом восстановленного наблюдательного комитета — заготовить приказы об аресте против изменников, которых Робеспьер обличил накануне с трибуны генерального совета, а именно: Бриссо, председателя комиссии Двадцати одного, Ролана, министра внутренних дел, и тридцати других депутатов-жирондистов.

В ту же минуту в разные стороны рассылаются эмиссары, которым поручено добиться от секций принятия мер, могущих послужить предлогом для убийств, программа которых заранее определена.

Достаточно, чтобы три или четыре секции приняли в принципе избиение заключённых, — и устроители резни смогут утверждать, что их преступление получило санкцию народа.

Предместье Пуассоньер издавна было одним из самых пылких. Туда прежде всего и отправляются доверенные лица; они заставляют немногих граждан, находящихся в зале, а быть может, заранее туда поставленных, принять то гнусное постановление, которым секция:

«принимая во внимание непосредственные опасности отечества и адские происки священников, постановляет:

1° что все священники и подозрительные лица, заключённые в тюрьмах Парижа, Орлеана и других, будут преданы смерти;

2° что жёны, дети эмигрантов и лица, которые не явились и не показали себя гражданами, будут поставлены в одну линию впереди волонтёров, уходящих к границам, дабы прикрыть храбрых санкюлотов от ударов, которые могли бы нанести враги».

Из предместья Пуассоньер доверенные лица наблюдательного комитета расходятся по другим секциям и являются туда, вооружённые грозным постановлением. Во многих их выпроваживают, но в других они находят некоторый отклик. В Люксембурге, где председательствовал неистовый революционер Жоашен Сейра, они добиваются с его помощью постановления ещё более ужасного, если это возможно, чем постановление предместья Пуассоньер:

«Предложение одного члена — очистить тюрьмы, пролив кровь парижских заключённых перед уходом, — после голосования принято; назначены три комиссара, Лаир, Лемуан, Ришар, чтобы идти в городскую ратушу и сообщить это пожелание, дабы можно было действовать единообразно».

Что же касается единообразия действий, то эта забота лежала на наблюдательном совете, и он её не упустил[27].

VII

Между тем муниципальные комиссары явились в Собрание и объявляют ему, что всё боеспособное население созывается на Марсово поле. Представители народа и сами были живо взволнованы гибельными известиями, которые не переставали приходить с театра войны; сообщение с Верденом было прервано, крепость можно было считать потерянной.

В эту самую минуту Верньо поднимается на трибуну и, исполненный благородного воодушевления, восклицает:

«Сегодня Париж должен показаться во всём своём величии; если он покажется так, как только что объявлено, отечество спасено.

Пусть граждане этого великого города отрекутся на миг от петиций, от недоверия, от подозрений; пусть займутся наконец внешними врагами — и нам нечего бояться. План Брауншвейга — дойти до Парижа, оставив за спиной наши крепости и даже наши армии...

Пусть наши армии отступят на него, пусть Париж выступит навстречу! Тогда чужеземные орды будут пожраны этой землёй, осквернённой их присутствием...

Но у наших врагов есть великое средство, на которое они сильно рассчитывают, — средство панических страхов. Они сеют золото, рассылают эмиссаров, чтобы распространять повсюду тревогу и уныние; а вы знаете, есть люди, слепленные из столь грязной глины, что разлагаются при мысли о малейшей опасности.

Народ должен остерегаться этих систематических дезорганизаторов, этих преувеличивателей, которые сеют ложные тревоги и показывают опасности там, где их нет».

Верньо прерывают самые живые рукоплескания. Он поздравляет Коммуну с проявленной ею энергией, но не боится напомнить, сколь мало сделано из всего обещанного, сколь мало продвинулось создание лагеря под Парижем, декретированного почти двадцать дней назад и чьи укрепления, несмотря на большую показную ревность и самоотвержение, едва начаты.

«Где, — восклицает красноречивый депутат Жиронды, — лопаты, кирки и все орудия, воздвигшие алтарь федерации и выровнявшие Марсово поле? Вы выказали великое рвение к праздникам; без сомнения, у вас будет не меньше рвения к боям. Вы воспевали, прославляли свободу — надобно её защищать; нам предстоит низвергать уже не бронзовых королей, а королей, окружённых могучими армиями. Не время больше разглагольствовать — надобно копать могилу нашим врагам, ибо каждый их шаг вперёд копает нашу»[28].

Наэлектризованное энергией, только что проявленной его величайшим оратором, Собрание единогласно и с воодушевлением принимает все предложенные ему меры. Перед лицом победоносного врага не может быть более партий.

«Пошлите чрезвычайных курьеров, которые пронесли бы по всей империи общий набат, долженствующий в ней зазвучать». Так говорит левая устами Камбона. Правая голосом Матьё-Дюма требует, чтобы исполнительная власть немедленно приняла меры, способные ускорить вооружение; одновременно она рекомендует союз всех конституционных властей для направления усилий граждан.

Дантон видит благоприятную минуту, чтобы укрыть свои террористические замыслы под маской патриотизма; он бросается на трибуну и, по-видимому, озабочен лишь тем, чтобы вдохнуть новую жизнь в чувства, выраженные предыдущими ораторами. Но в действительности он в прикровенных словах излагает программу злодеяний, на которые отважатся его друзья из наблюдательного комитета. «Всё волнуется, — восклицает он, — всё приходит в движение, всё горит желанием сражаться; пусть всякий, кто откажется служить своей особой или сдать своё оружие, будет караться смертью. Набат, в который сейчас ударят, — не сигнал тревоги, это атака на врагов отечества: чтобы победить их, господа, нужна смелость, ещё раз смелость, всегда смелость — и Франция спасена».

Тотчас по предложению Лакруа, друга и наперсника Дантона, Национальное собрание декретирует смертную казнь всем, кто прямо или косвенно откажется исполнять или будет препятствовать приказам, данным, и мерам, принятым временной исполнительной властью.

Пока составляется декрет, присуждающий ему самому и его коллегам своего рода