Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

(uacavá) кричит, «едва завидев чужаков, и тем самым давая людям знать об их приближении по воде или по суше»; в дополнение к этому он отмечал, что эти птицы «часто оповещают» о предстоящих визитах незнакомцев. Он также писал о вере тамоноко в то, что «птичье пение есть не что иное, как речь», и что «их песни – это наставления, данные людям свыше. Отсюда тот страх или, напротив, радость, которые они испытывают, слушая их пение в лесу»[536]. Вторя ему, Фигероа писал о хиваро, которые «думают, будто птицы разговаривают с людьми и предсказывают им беды и случайности, хотя те и не понимают их языка. Они убеждены, что [птицы] общаются между собой и каждая casta (каста) говорит на разных языках, как человеческие народы, и то же самое относится к земным животным[537].

Мысль, что птицы удостаивались особого почтения, поскольку обладали знаниями и передавали их людям, подтверждается преданием, которое Бретон включил в статью о крошечной птичке колибри («размером с пальчик»), известной как ierétté. Эти птички славились великолепным оперением и вили гнезда из волокон хлопка на стволах определенных деревьев, а иногда и на деревянных колышках, выпирающих из стен жилищ. По рассказу миссионера, карибы верили, что давным-давно лунный месяц – «в их представлении он был мужчиной» – увидел во сне девушку. Он «обнял» ее, и в результате «эта девушка родила на свет ребенка». Малыш, которого назвали Хиали, стал одним из «первых родоначальников карибов». Затем «эту маленькую птичку попросили отнести ребенка к отцу, что она и исполнила с превеликой точностью, получив в награду за это красивый хохолок и разноцветное оперение, которое сделало ее чудом природы и объектом нашего восхищения»[538]. Это предание карибов перекликается с записанными современными этнографами легендами, где объясняется, откуда у того или иного вида птиц такое удивительное оперение: одна из них, к примеру, связывает красный цвет перьев у ара с кровью предков или языками пламени[539]. История про колибри не только сообщает нам, как она обзавелась таким восхитительным оперением, но и рассказывает, что эта крошечная птичка летает на своих крылышках между ограниченным земным бытием человека и таинственным царством небожителей. Предание связывает эту способность колибри с ее великолепным оперением. Поэтому люди украшают тело перьями, чтобы прибавить себе красоты и знаний, которые неотделимы друг от друга.

Сделанные из перьев вещи находили применение не только во время торжественных церемоний, но и в быту[540]. Прежде всего, перья были неразрывно связаны с танцами и песнями, исполнявшимися во время празднеств[541]. У Бретона в словаре встречается фраза, которая в переводе означает «те, что покрыты перьями и танцуют»[542]. Гумилья стал свидетелем танцев с перьями во время траурных обрядов в деревне салиба и попытался поведать о своих впечатлениях европейским читателям. После трапезы, где ели черепаху, рыбу и пили слабоалкогольную chicha (чичу)[543], наступило время танцев, которые исполняли в хижине с тремя парами колонн: на первой висели головные уборы из перьев, на второй «две очень правдоподобные птицы», а на третьей «маски» со «скорбным выражением и прикрытыми рукой глазами». Танцующие разделились на группы по 12 человек, каждый из которых с ног до головы наряжен в перья и был с «необыкновенным убором из длинных перьев попугая ара» и у каждого «в правой руке посох, весь покрытый разнообразными перьями. Каждый из этих посохов заканчивался навершием в виде украшенной перьями короны: под ее весом 12 посохов сгибались до земли, и каждый из них образовывал полукруг, а все вместе они формировали купол, или половину восхитительного апельсина, и в его центре висела корона». Гумилья старался передать «выдающееся разнообразие поз, поворотов и вращений» танцующих, которые двигались, «ни разу не нарушив и не задев эту самую половину апельсина». Музыка отражалась в «манере танцующих, поскольку головой, ногами и всем своим телом они совершали необыкновенные учтивые и церемонные движения». Далее он писал, что «издалека каждый кружок танцующих напоминал разновидность цветистого сада. Тем более что они раскрасили лица настолько необычными рисунками и красками, о коих до этого рассказа никому не было известно». Он изо всех сил пытался передать мощь этого «зрелища» из «звуков, перьев и движений», подобного которому не знали «королевские дворы Европы»[544].

Танцы могли служить возможностью объединить все элементы хищничества. Руис-Бланко писал, что «главным культом» для кумангото были «их танцы и хмельные торжества. <…> Их устраивают по случаю сбора урожая фруктов или после рыбалки»[545]. Он отмечал, что «во время празднеств они танцуют по восемь дней без перерыва, и тот, кто раскрасит себя чудовищнее всего, считается самым красивым. В своих плясках они подражают зверям, населяющим сушу, и рыбам, и танцующие образуют круг, взявшись за руки, а иные из них поют под звуки барабанов и толстых труб»[546]. Во время одного из танцев туземцы «держат в руках деревянные фигурки рыб», и повсюду встречаются упоминания о том, что они «с величайшей точностью изображают животных»[547]. Джилий сокрушался, что майпуре и после того, как стали «приверженцами христианства», были «полны решимости» и дальше исполнять танец под названием cueti, который, по его словам, «обозначает животных». Танец служил для того, чтобы привлекать змей, которые, как считалось, «навещают время от времени деревни, приносят с собой напитки и с удовольствием танцуют вместе с людьми»[548].

В XIX–XX веках наблюдатели оставили более подробные рассказы о танцах, «названных в честь зверей, чьим ужимкам и голосам они старались подражать». Немецкий исследователь Рихард Шомбург посетил деревню варрау на берегах реки Аруко, где узнал о танцах, посвященных обезьяне, ленивцу и птице: все три исполнялись «распущенными, буйными танцорами», которые «лишали весь лагерь сна»[549]. Немецкий антрополог Теодор Кох-Грюнберг, который путешествовал по Гвиане и Бразилии в 1911–1913 годах, писал, что «у этих племен все танцы и песни к ним тесно связаны с их мифами и легендами. Эти песни в какой-то мере служат поэтическим переложением тех мифов, что передаются от отца к сыну»[550]. Проводник-таулипаг по имени Мэйулэйпу поведал ему о происхождении танца kikuyikog, который рассказывает о том, как маленькая девочка и ее мать превратились в соколов Кукуи и Инакин[551]. Подобным же образом финский антрополог Рафаэль Карстен, посещая в начале XX века поселения хиваро, узнал, что сопровождающийся песней танец связан с мифами о происхождении мира. Танец, основанный на звукоподражании животным, имел отношение к некоему преданию из «древности, когда, как рассказывают, существовал другой вид людей. Все ягуары [были] похожи на хиваро, все ленивцы похожи на хиваро,