Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

пришлось отложить до часа, указанного секцией Кэнз-Вен как крайний предел народного терпения. День 9-го был, таким образом, целиком употреблён обеими сторонами на приготовления либо к нападению, либо к обороне.

Пока самые революционные секции заверяли Кэнз-Вен в своём содействии, другие, как, например, секции Терм Юлиана, Короля Сицилии и Ботанического сада, протестовали и мужественно доводили свои протесты до сведения Национального собрания, департамента, муниципалитета и других секций. Секция Короля Сицилии в особенности открыто враждебно относилась к замышляемому восстанию; напоминая закон, запрещавший секциям принимать постановления и распоряжаться вооружённой силой, она заклинала население Парижа не давать увлечь себя к нарушению Конституции.

Хотя и доведённый до почти полного бессилия, департамент по получении этого постановления поспешил его одобрить и переслать мэру и главнокомандующему, рекомендуя им принять меры, чтобы не дать звонить в набат[4].

Главное командование национальной гвардией, вследствие очередности, установленной между шестью начальниками легионов, уже несколько дней находилось в руках начальника 4-го легиона Жана-Антуана Галио де Манда, бывшего капитана французской гвардии. Этот офицер был весьма твёрдо привержен конституционным идеям, храбрый военный, верный своей присяге, он был готов до смерти защищать неприкосновенность жилища и особы главы государства[5]. К несчастью, как известно, ему не принадлежало право призывать вооружённую силу; он не мог даже учреждать чрезвычайные посты без приказа своего непосредственного начальника — мэра Парижа.

Предупреждённый уже утром 9 августа командиром батальона Арсенала о том, что полицейские администраторы велели раздать марсельцам боевые припасы и что в нескольких секциях открыто проповедуют восстание[6], Манда не дожидается указаний Петиона и шлёт ему одну за другой несколько записок, чтобы получить необходимые приказы[7]. Понуждаемый к ответу не только главнокомандующим, но и директорией департамента, мэр Парижа в конце концов предписывает увеличить силы, которым поручено наблюдать за безопасностью подступов к дворцу, и разрешает учредить два резервных поста: один — в одном из больших залов Хранилища мебели, другой — в Отеле Тулузском, ныне Французском банке.

Командование 17-й военной дивизией, вследствие отставки генерал-лейтенанта г-на де Виттинкоффа, уже несколько дней принадлежало лагерному маршалу г-ну де Буассьё, а под его началом — г-ну де Мену, бывшему члену Учредительного собрания. В Париже не было никаких линейных войск — ни кавалерии, ни пехоты, ни артиллерии. Швейцарцы, числом около девятисот пятидесяти, имели своих собственных офицеров, которым одним и повиновались. Таким образом, в распоряжении генералов находилась лишь жандармерия, силой в девятьсот конных и около тридцати пеших человек.

План обороны, подготовленный Манда, по крайней мере насколько он вытекает из разрозненных приказов, отданных разным начальникам постов, был таков: дать колонне повстанцев, идущей из предместья Сент-Антуан, углубиться по набережным, за ратушу; помешать её соединению с колонной из предместья Сен-Марсо, удерживая подступы к мостам, в особенности к мосту Менял и Новому мосту; атаковать её конными жандармами, поставленными у Лувра и на набережной Орсе, и ударить ей в тыл резервом, расположенным у ратуши. Но этот план, благодаря которому дорога была бы перерезана повстанцам задолго до их прихода к Каррузелю, основывался на энергичной атаке, которую должна была произвести конная жандармерия, и на стойкости некоторых постов, вверенных офицерам национальной гвардии. Между тем жандармерия, почти целиком состоявшая со времени своей реорганизации из солдат, покинувших свои знамёна при первых волнениях революции, была далеко не надёжна; она только что, в силу недавнего закона, произвела выборы своих начальников и сохранила во главе лишь тех, кто был наиболее открыто вовлечён в революционное движение. Среди офицеров национальной гвардии многие не осмеливались действовать, колебались и даже, уступая странным сделкам с совестью, готовились вступить в соглашение с восстанием[8].

III

Мэр по необходимости был стержнем законного сопротивления в городе. К нему сходились все предписания высшей власти; от него должны были исходить все приказы национальной гвардии, все требования, назначенные приводить в движение вооружённую силу.

Петион был вызван между пятью и шестью часами вечера в Национальное собрание и сообщил самые успокоительные известия о поддержании общественного спокойствия. Выйдя из зала Манежа, он должен был бы воспользоваться случаем, чтобы отправиться в Тюильри и условиться с Манда о защите дворца, но он остерегся это сделать. Однако Рёдерер, с которым он встретился у решётки, убедил его зайти на улицу Дофина, где заседала директория департамента. Там мэр нашёл Дюмона, Бомеца, Даву, д'Ормессона, Левийяра, Шартона, стоявших во главе этой администрации после ухода герцога де Ларошфуко и его восьми коллег. Было условлено, что совет департамента и совет коммуны будут заседать непрерывно.

После этого Петион отправился в ратушу, надеясь пробыть там лишь мгновение и удалиться в мэрию — ныне префектуру полиции — только там он мог считать себя в безопасности. Между главными заговорщиками и им было условлено, что его там запрут под стражу с почётным караулом, чтобы помешать ему выйти; это был первый пункт всех программ восстания, изготовлявшихся одна за другой в течение двух недель, тот пункт, исполнением которого Петион, естественно, дорожил больше всего[9].

В течение дня конституционные члены парижского муниципалитета с большим трудом добились от мэра, чтобы он поставил свою подпись под письмом, в котором парижан приглашали держаться спокойно, остерегаться агитаторов и уважать Конституцию[10]. Было условлено, что муниципальные офицеры отнесут это письмо в каждую из сорока восьми секций и подкрепят его самыми горячими заклинаниями, самыми миролюбивыми советами. Естественно, члены генерального совета, исповедовавшие конституционные принципы, вызвались и были приняты в качестве вестников согласия. Те же, кто более или менее тайно вступал в сделки с якобинцами, большей частью отклонили честь этого поручения. В этом отказе они находили двойную выгоду: избавлялись от необходимости идти в секции с умеренным словом, которое скомпрометировало бы их перед «братьями и друзьями»; и оставались сплочёнными в ратуше, готовые облечь кажущейся законностью волю восстания.

Прибыв в зал генерального совета, Петион находит на столе письма от Манда, торопящего его явиться во дворец[11]. Известия, приходящие со всех сторон, вскоре возвещают, что образуются сборища, что говорят о набате и о намерении идти к Тюильри. Те из муниципалов, кто не посвящён в замыслы вожаков, торопят Петиона бежать туда, куда призывает его самый настоятельный долг. Напрасно тот приводит тысячу предлогов, чтобы объяснить и продолжить своё преступное бездействие; на него настаивают, ему кричат: «Нужно идти; идёмте, господин мэр, станьте во главе нас!»[12] Не имея возможности долее противиться, не возбуждая справедливых подозрений, Петион решается отправиться, уводя с собой нескольких из тех, кто только что вызвался его сопровождать.

Было одиннадцать часов вечера. Министры, отдав каждый по своему ведомству самые необходимые распоряжения, вернулись в Тюильри. Рёдерер[13] также только что прибыл и, удивляясь, что не видит мэра, присутствия которого он требовал, писал