Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

заметил Клод Леви-Стросс, приготовление пищи превращало сырые субъекты в готовые к употреблению объекты. Антрополог Карлос Фаусто обращает наше внимание на то, что «еду и совместное поглощение пищи ради установления родственных связей следует отделять от еды как средства идентификации себя с тем, что ешь, но последнее требует усилий: пойманное животное необходимо превратить в пищу, поскольку по природе своей оно не является объектом. <…> Животное как субъект нужно довести до состояния инертного объекта»[500].

Однако приготовление добычи не всегда было эффективным механизмом полного лишения ее субъективности. Оставались опасения, что вместе с мясом жертвы можно невольно перенять и ее свойства, подтверждением чему служит свод многочисленных и замысловатых запретов, связанных с пищей, которые соблюдались многими народами на равнинах Южной Америки. Андре Теве так писал про тупинамба: «Они настолько суеверны, что не станут есть ни одного зверя, земного или морского, если тот медлителен… ибо придерживаются мнения, что отяжелеют от плоти [этих зверей] и это станет для них помехой в случае нападения неприятелей»[501]. Бье сообщал о живших на материке галиби: «Они отказываются есть некоторых крупных рыб вроде ламантинов, полагая, что в них могла вселиться душа кого-нибудь из их родственников и они съедят ее»[502].

Во время внутриутробного развития и в младенчестве человек был уязвимее всего и легче перенимал свойства другого субъекта. Виласа пишет, что при рождении тело особенно подвержено «подменам», чему способствует «абсолютная эквивалентность душ», в том числе звериных, – «все они одинаково подходят человеку, подходят субъекту»[503]. У карибов молодые отцы воздерживались от птицы и рыбы первые шесть месяцев жизни ребенка, веря, что иначе у их детей «проявятся свойственные этим животным недостатки. <…> Если отец съест черепаху, то ребенок станет глухим и соображать будет так же туго, как это животное; если ламантина, то у него будут такие же маленькие глазки, и так далее»[504]. Джилий рассказывал, как узнал о подобных опасениях среди жителей берегов Ориноко: завершив строительство форта, где предстояло разместить солдат для охраны миссии, руководивший работами испанец вознаградил подчиненных, которые по-прежнему были gentiles (язычниками), «хорошим обедом, чтобы порадовать их», но «один из маркаури, закончив работу, отказался от еды, даже не прикоснувшись к ней». Удивленный испанец спросил у остальных: «Что случилось? Неужели у него пропал аппетит?» Товарищи работника ответили: «Нет, с аппетитом у него все в порядке, но недавно его жена родила, и теперь ему нельзя есть такую пищу, иначе ребенок умрет». Миссионер узнал, что «в такое время отцам запрещалось не только есть, но и убивать рыбу и животных, поскольку это нанесет вред их детям». Желая разузнать об этом подробнее, Джилий разыскал Томаса Кевейкото, туземца из народа таманако и «одного из самых разумных дикарей». Поговорив с Кевейкото, он «понял, что отец и сын считались чуть ли не единым целым»[505]. Приходилось прикладывать усилия, чтобы добыча не передала своих качеств хозяину.

Та же самая проницаемость индивидуума, что порой приводила к нежелательной передаче сущности жертвы, позволяла нацеленно присваивать себе ее «точку зрения»[506]. Один из обрядов карибов служит примером такого потребления, где главная задача состоит в ассимиляции «анимистических свойств» другого существа[507]. Об этом писал Реймон Бретон, французский миссионер, который жил на Доминике с 1642 по 1654 год и в это время нередко оставался единственным европейцем на острове, гостем Аланнены, или, как его называли французы, «капитана-барона»[508]. Аланнену боялись и уважали французы и англичане, чьи попытки вести колонизацию и бороться с испанской гегемонией в те годы значительно усилились. Он был из тех неординарных правителей, которые стремились сохранить независимость карибов, используя в своих интересах высокие горы Доминики и отсутствие удобных для судов гаваней[509]. Аланнена разрешал миссионеру жить в своих владениях прежде всего потому, что он выступал посредником в торговле с европейцами, к тому же французы показали себя ценными, хотя и не всегда надежными союзниками карибов не только в войне с колонизаторами, но и в борьбе с исконными врагами. В результате Бретон выучил их язык (входивший в семью аравакских, но используемый исключительно жителями Антильских островов, что отражало их общность и обособленность от материковых групп карибов) и стал автором словарей, полных этнографических сведений и уникальных по своему богатству источников знаний об обычаях и верованиях коренного населения островов.

В этом обряде карибов – Бретон описывал его как «один из самых величественных» – все вращалось вокруг хищных птиц: одна из которых, mansphoenix (скорее всего, какая-нибудь разновидность коршуна), питалась земной дичью, а другая рыбой[510]. Готовиться начинали за несколько месяцев до самой церемонии, когда мужчины и юноши похищали птенцов из гнезд («маленькие – младшим, а женатым – крупные и тяжелые»). Юношам полагалось обеспечивать стабильные запасы свежей рыбы и птицы для кормления хищников, что, по словам Бретона, позволяло им оттачивать охотничьи навыки[511]. В день проведения обряда посвящения юношам делали надрезы на коже при помощи ножа с лезвием из зуба агути и, вероятнее всего, рукояткой из кости врага. Таким образом, сам инструмент был трофеем, и через него передавалась жизненная энергия погибшего воина. Затем наступало время убивать и поглощать птиц. Обряд начинался с того, что верховный воин разбивал птицу себе о голову, и, когда ее кровь стекала у него по лицу, он не стирал ее, оставаясь в таком виде до конца церемонии. Вскоре после этого те, кто недавно «стал отцом или убил аравака», следовали его примеру и давили своих птиц перцем-чили. После этого они натирали кровавыми, вывалянными в перце тушками птиц тела посвященных юношей. В конце церемонии сердца птиц удостаивались особых почестей. Самый стойкий съедал сердце «своей птицы», запивая его вызывающим рвоту настоем табака[512], остальные же оставляли его себе и, закоптив на костре, носили на шее. Давая крови птиц стекать по коже и впитываться в раны, съедая их сердце или вешая его себе на шею, каждый юноша и мужчина насыщался жизненной силой этих хищников, необходимой им для отцовства и хищничества в войне и на охоте. Подобные церемонии проводились по всей низменной части Южной Америки[513].

В дополнение к этому Бретон несколько раз упоминал в своих словарях о традиции наполнять сосуды из тыкв-горлянок мясом mansphoenix и «носить на шее, подобно реликвии, дарующей силу и отвагу». По праздникам туземцы нередко надевали на шею «маленькие тыквы», где хранилась «шерсть ягуара, когти хищных птиц и прочие мелочи». «Не знаю, делают ли они это из суеверия или для того, чтобы поддержать силы, отогнать беду и