Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

повадки животных»[477]. Миметические практики, основанные на знании, как добыча движется и как она общается, в совокупности со способностью охотника перенимать характерные черты жертвы были своеобразной формой влечения. Охотники народа ачагуа, жившего на берегах Ориноко, знали, где и когда тапиры выходят из реки, чтобы полакомиться молодой травой, поэтому они «забирались в ту самую траву, а еще они хорошо умели имитировать звуки тапира». Гумилья писал о том, как один из охотников вмешался в перекличку двух тапиров и сумел заманить – и убить – их обоих благодаря такой мимикрии[478]. Кроме того, миссионер описывал, как жители этих земель устраивают охоту на диких индюков, отмечая, что «индейцы воспроизводят их звуки с такой точностью, что те сбегаются отовсюду» прямо к их «засаде» в куще деревьев, откуда охотник легко может подстрелить их, и «даже когда одна из [птиц] падает, остальные продолжают прибегать, заслышав знакомый крик»[479]. В конце XVIII века иезуит Франсиско Фигероа, живший на просторах Западной Амазонии, описывал особый вид змеи, которая превосходно имитировала звуки «бородатых красных обезьян». Он добавлял, что «при помощи этих звуков индейцы заманивают не только этот, но и другие виды обезьян и птиц, дабы устроить на них охоту, а еще обманом привлекают к себе особых жаб, коих они едят, и даже тигров»[480].

Для такого мимесиса охотнику требовалось преобразиться самому, перенять характерные черты животного, на которого он охотился, научиться двигаться, кричать и даже пахнуть так, чтобы это действовало на добычу притягательно. В ином случае, а часто в дополнение к подражанию туземец погружался в среду обитания дичи, как в случае с ловцами гусей на Антильских островах или упомянутыми выше охотниками на оленей. Дети карибов имитировали приятные звуки, чтобы привлечь похожую на ласточку птицу с красным горлышком. Они изо всех сил размахивали длинными, гибкими ветвями из стороны в сторону; «заслышав звук, с которым эти ветви рассекали воздух», птицы прилетали и «свободно парили в небе, так что [детям] нетрудно было их подстрелить»[481]. По-видимому, та же логика была свойственна ловушкам, применяемым на материке для ловли пекари, оленей, броненосцев и других млекопитающих, и рыболовным сетям, широко использовавшимся по всему региону[482]. Чтобы правильно разместить их, охотникам требовалось хорошо знать манеру движения и пищевые привычки животных. Кроме того, они умели мастерить эти приспособления так, чтобы те незаметно вписывались в окружающую среду.

Мимесис наравне с приемами привлечения животных и обольщения людей был интерсубъективной практикой, выходившей за пределы видовых разграничений. Джилий рассказывал, с каким удовольствием оринокские аборигены пародируют кого-нибудь, отмечая при этом, что они «навсегда запоминают внешность» человека, даже если встречались с ним всего лишь раз, и без колебаний узнают его спустя годы, как бы «замысловато он ни был одет и раскрашен, сказав: “Я уже встречался с этим человеком в детстве. Я узнаю его глаза, нос, голос и походку”». Итальянский иезуит описывал, с какой радостью туземцы копируют речь миссионеров, и делают это так хорошо, «что вы легко поверите, будто это и есть тот самый человек». Наблюдательностью и умением подражать было наполнено не только их взаимодействие с царством животных, но и отношения с другими людьми. Подражание – умение эффектно копировать голос, жесты и манеры человека – вполне могло считаться выражением любви и дружбы. То же самое относилось и к способам ведения войны: тактика проникновения в среду обитания добычи распространялась и на стан врага. На протяжении веков колонизаторы торопились проводить возмутительные сравнения скрытных тактик туземных воинов с ратным стилем европейских сражений, противопоставляя мнимую трусость и доблесть. Однако же эффективность «засад, ложных отступлений и ночных штурмов» была очевидна по тому, какой страх они вселяли в тех самих колонизаторов[483]. Тертр напрямую связывал описанные выше наблюдательные и шпионские тактики карибов с их обычаем проникать на территорию противника и устраивать там засады, отмечая, что, «пробравшись в тыл к врагу, они не атакуют напрямую… а прячутся вдоль реки или на пустынных островах, куда, как правило, не наведываются другие дикари, враждующие с ними»[484].

Рассказ Овьедо о ловле гусей показал, что туземные охотники вступали в отношения не только со своей добычей, но и с остальными элементами окружающего мира. Их слияние с тыквами служит отражением более обширного феномена сближения охотника с элементами растительной среды в условиях хищничества. Об этом говорят рассказы европейцев про охотничью амуницию туземцев, где деревянным копьям, к примеру, приписывается самостоятельная воля к действию[485]. Концепция свободной воли растений просачивается и в описания органических ядов, которыми так восхищались и которых так боялись колонисты[486]. Охотники наносили вещество на копья и стрелы, чтобы убивать ими птиц и животных, однако в некоторых районах эта практика, как известно, распространялась и на военных противников. Этим можно было убить или оглушить рыбу в прудах и в речных заводях, чтобы потом просто пронзить ее копьем или достать из воды руками[487]. Составы ядов отличались, но в большинстве из них присутствовала одна из сильнодействующих разновидностей растений рода styrchnos.

Гумилья посвятил целую главу сильнодействующему curare[488] (кураре), продолжая наблюдения своих предшественников[489]. Он писал, что в бассейне реки Ориноко община los Caverres[490] – единственные, кто «хранит секрет, производит» кураре и торгует им с «другими народами» напрямую или через посредников, «продавая его в маленьких горшочках или бутылочках из глины… где содержится не более четырех унций этого яда»[491]. Он пояснял, что самый действенный ингредиент получают из некоего коричневого корня, известного как curare или bejuco, который не так-то просто отыскать: «Он всегда прячется, как говорится, страшась показать свою тайную злонамеренность, и, дабы он мог получше спрятаться, творец природы предназначил для него не простую землю, как для всех остальных растений, а дрянные и гнилостные участки застойных болот». Корень мыли, резали на куски, перемалывали, складывали в большой котел и готовили на медленном огне.

Яд воспринимался не как инертное вещество, а как активный участник процесса. Когда Гумилья наделял яд свойствами живого существа и писал о том, что он может «прятаться», скрывая свои «злобные секреты», он невольно отражал мнение туземцев. Представления коренных жителей Америки о живой природе оружия явно прослеживаются в рассказах о происхождении стрел, ядов и другой амуниции. В XIX веке английский миссионер Уильям Бретт выяснил, как появился на свет корень haiarri, а следом за ним подобные легенды о происхождении ядов записали и другие этнографы[492]. Давным-давно жил один старик, который часто ловил рыбу в реке. Он брал с собой