Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

обвиняю братьев короля; я верю, что сердце и намерения их чисты; но они окружены и ведомы честолюбцами, которые погубят их, погубив прежде нас».

[25] См. «Мемуары» госпожи де Ларошжаклен и её жизнеописание, соч. г-на Неттемана.

[26] Уже 13 октября 1791 года Людовик XVI распорядился опубликовать письмо к начальникам портов, в котором он заявлял о своём уважении к конституции, заклинал морских офицеров не эмигрировать и требовал вернуться тех, кто уже уехал. На следующий день он направил письмо в том же смысле генералам, командовавшим сухопутными войсками. Наконец, в особой прокламации он приказывал французам, покинувшим родину, возвратиться как можно скорее. «Истинная честь, — говорил он, — состоит лишь в том, чтобы служить своей стране и защищать законы». («Парламентская история», т. XII, с. 157, 158 и 161.)

[27] Это предостережение гласило:

«Луи-Станислас-Ксавье, королевский принц, Национальное собрание, в силу французской конституции, разд. III, гл. II, отд. III, № 3, требует от вас возвратиться в королевство в двухмесячный срок; в противном случае вы будете сочтены отрёкшимся от вашего возможного права на регентство».

Роялистские газеты, превосходно владевшие насмешкой, но лишь раздражавшие своих противников беспрерывными булавочными уколами, пародировали это предостережение так:

«Люди французского Собрания, именующего себя национальным, здравый разум, в силу раздела, главы I, отдела 1-го неотъемлемых законов общего смысла, требует от вас опомниться в двухмесячный срок, считая с сего дня; в противном случае вы будете сочтены отрёкшимися от вашего права на четверть разумных существ и будете рассматриваться не иначе как бешеные, достойные жёлтого дома».

[28] Дежоли счёл нужным после заседания кабинета, на котором он предложил мнение, не одержавшее верха, подать Людовику XVI прошение об отставке в письме, которое мы разыскали.

«Париж, сего 3 августа 1792 года, IV год свободы.

Государь,

позвольте, стерпите, я умоляю вас о милости, чтобы я удалился; я видел все бедствия, которыми нам угрожают, я представил их вам со всей силой, со всем мужеством, которые должны одушевлять ревностного друга порядка и свободы.

Вы отдали мне справедливость, вы выслушали мои замечания, вы слушали их с интересом, вы, казалось, их одобряли; я несколько раз видел минуту, когда вы готовы были их принять, но моя надежда всякий раз оказывалась обманутой; вы на краю пропасти, вы это знаете, от вас самих мы получаем большую часть устрашающих подробностей, требующих самых великих мер; а Ваше Величество остаётся неподвижным, а королева не боится их грозных последствий, а лица, окружающие Ваше Величество, сами не встревожены неминуемой опасностью, которой, они видят, вы подвергаетесь.

Государь, они весьма виновны, весьма злонамеренны, те, кто продолжает удалять вас от народа; вам не перестают представлять его вашим самым жестоким врагом; без сомнения, он раздражён, но его легко успокоить; а что значат все жертвы, которые я вам предлагаю, в сравнении со славой, которой вы можете покрыть себя, со счастьем, которое вы можете обеспечить всем французам?

Соблаговолите, государь, поразмыслить; минуты дороги, события нагромождаются; ещё несколько дней — и, быть может, ваша воля станет бессильной.

Государь, простите последнее усилие министра, который хотел бы содействовать вашему счастью, счастью и покою своей страны; примите предложения, которые он вам сделал; испытайте хотя бы часть их; судите об одних по действию, которое произведут другие. Государь, речь идёт о вашей короне, быть может, о самом вашем существовании; речь идёт о счастье Франции.

Эти великие соображения вполне заслуживают того, чтобы вы отклонились от пути, по которому ваши советы заставляли вас следовать до сего дня. Я повторяю вам самую настоятельную просьбу о замене меня».

[29] См. в «Монитёре» это послание, контрасигнованное Биго-Сен-Круа, назначенным министром иностранных дел 1 августа.

[30] Мы даём в конце этого тома протокол, составленный лицами, явившимися в ратушу в качестве комиссаров сорока семи секций из сорока восьми. Обыкновенно от каждой секции было по три комиссара. Среди них мы находим многих из тех, кто составил повстанческую коммуну 10 августа; им показали дорогу в ратушу 3 августа, а семь дней спустя они пошли по ней снова.

Дантон и Робеспьер блистают здесь своим отсутствием; но они представлены: первый — своими друзьями, мясником Лежандром и поэтом Фабром д'Эглантином; второй — Люилье, председателем секции Моконсей, одним из самых ревностных его сторонников. Здесь можно видеть от секции Люксембург — Паша, будущего якобинского министра, тогда наперсника Ролана; от секции Ломбар — Ж.-Б. Луве, другого доверенного лица того же кружка; от Оратории — Ассенфратца, того, кому предстояло прийти 2 июня 1793 года требовать, во имя принципа, на который жирондисты ссылались 3 августа 1792 года, проскрипции самих жирондистов; от Библиотеки — Колло д'Эрбуа и Мари-Жозефа Шенье, которых мы через мгновение увидим отвергнутыми их собственной секцией; от Гравилье — Леонара Бурдона, тогда школьного учителя, а впоследствии одного из самых кровавых проконсулов Конвента; от Ботанического сада — Анрио, будущего главнокомандующего вооружёнными секциями; от острова Сен-Луи — Коффиналя, будущего председателя революционного трибунала; от Королевской площади — Тальена, а от Кэнз-Вен — Югенена, будущих секретаря и председателя повстанческой коммуны. Остальные не заслуживают чести быть названными: это была, по прекрасному выражению Корнеля, применимому к заговорщикам всех времён, «куча людей, погибших от долгов и преступлений», которым предстояло фигурировать при господстве Террора в качестве присяжных революционного трибунала, членов департамента или коммуны, администраторов всякого рода. Состав этих заслуженных якобинцев был не очень многочислен. Во имя своего испытанного патриотизма они захватывали все должности; одна лишь гильотина время от времени прореживала их ряды.

[31] Эта петиция находится полностью в «Монитёре»; она воспроизведена в «Парламентской истории», т. XVI, с. 315.

[32] Это постановление в своей преамбуле указывало, что оно было принято шестьюстами гражданами, собравшимися для обсуждения опасностей отечества. Секция Моконсей состояла из тысячи семисот активных граждан; таким образом, даже если допустить, что число шестьсот, указанное в преамбуле, было точным, — а есть основания полагать, что оно было сильно преувеличено, как это почти всегда бывало, — постановление было принято в присутствии лишь трети граждан, имевших право голоса.

[33] Оба эти документа находятся в «Парламентской истории» г-на Бюше и Ру, т. XVI, с. 247 и 248. Они подписаны Лешенаром, председателем, и Берго, секретарём. Лешенар был портным на улице Контес-д'Артуа, ныне улица Монторгёй, а Берго — служащим кожевенного рынка; оба они входили в состав знаменитой коммуны Парижа во время Террора и погибли вместе с Робеспьером 10 термидора. Лешенар значится в общем списке гильотинированных под № 2737, а Берго — под № 2695.

[34] Утверждение Карра в его «Анналь патриотик» ввело автора «Хроники пятидесяти дней», самого Рёдерера, в странную ошибку: он говорит на с. 321, что секция Ботанического сада и секция