Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

полумёртвым доставлен в Бордо. Там он был гильотинирован 7 мессидора II года, менее чем через два года после 10 августа, менее чем за пять недель до падения своих гонителей. Ребекки, чтобы избежать убийц Комитета общественного спасения, утопился в марсельском порту в флореале II года.

[8] План, написанный карандашом Барбару, был переписан Фурнье Американцем. «Мемуары» Барбару, с. 48–52.

[9] «Мемуары» Барбару, с. 52.

[10] Журнал клуба Друзей Конституции, заседание 29 июля.

[11] «Журналь де Деба э Декре», № 311, с. 13.

[12] Демагоги захотели увидеть в этих различных обстоятельствах доказательство того, что двор подстроил беспорядки с целью добиться немедленного удаления марсельцев. Нужно было зайти очень далеко в партийном духе, чтобы хоть на мгновение утверждать, будто гренадеры Дочерей святого Фомы были нарочно расставлены, чтобы вызвать беспорядки на Елисейских Полях. Как это могло быть? День прибытия марсельцев в Париж не был известен; товарищеский обед у Дюбертье был, напротив, назначен за несколько дней; к тому же гренадеры Дочерей святого Фомы были все людьми заметными в своём квартале; некоторые занимали значительные должности, никто не согласился бы на ремесло головореза; настоящими и единственными головорезами были, конечно, марсельцы. Зачем они пришли на Елисейские Поля в самый день своего прибытия? Они были расквартированы в Новой Франции (в верхней части предместья Пуассоньер), на расстоянии лье оттуда; поблизости было сто заведений, которые могли бы принять сотрапезников Сантера; но хотели устрашить, хотели иметь предлоги для беспорядков, нужно было идти искать повод для стычки туда, где его можно было надеяться найти. Чтобы оправдать западню, будто бы устроенную марсельцам, в тот же вечер у якобинцев заявили, что королева сказала одной из своих женщин: «Не бойтесь, вашего мужа там не было». Кто докажет, что эти слова были произнесены? Как предположить, что королева знала наизусть список тех, кто будто бы был расставлен? Всё это просто нелепо; даже если бы слова были произнесены, как не увидеть в них лишь случайно сказанную фразу, имевшую целью успокоить несчастную женщину, дрожавшую за жизнь мужа? Что окончательно исключает самую мысль о западне, так это то, что марсельцев было более пятисот, не считая их амфитрионов; сотрапезников же банкета Дочерей святого Фомы было сто шестьдесят шесть. (См. «Логограф», с. 48, том XXV, заседание 1 августа.)

[13] Мы разыскали самый черновик речи, произнесённой от имени гренадеров батальона Дочерей святого Фомы. В этом черновике содержится фраза, которую составители, вероятно, сами сочли слишком резкой и вычеркнули. Несмотря на зачёркивание, мы смогли её прочесть; она гласила:

«Национальная гвардия под ружьём; она не сложит оружия, пока вы не избавите столицу от этой разнузданной, сбитой с пути шайки, несправедливо угрожающей гражданам в их личности и собственности».

[14] Отчёт «Монитёра», с. 904.

[15] «Логограф», с. 428, том XXV.

[16] «Воспоминания» Матьё Дюма, т. II, с. 418–419.

[17] Вот две записки, доказывающие тревоги, которые испытывали во дворце и в штабе национальной гвардии в течение дня 31-го.

«Париж, 31 июля.

Мэру Парижа.

Король поручает мне, сударь, пригласить вас явиться к нему в час дня, чтобы согласовать меры, необходимые для поддержания общественного спокойствия.

Министр внутренних дел,

подписано: ШАМПИОН».

«ПАРИЖСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ГВАРДИЯ, ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ.

Мэру Парижа.

Я только что узнал, сударь, что намерение относительно сборищ, если они состоятся, состоит в том, чтобы бить общий сбор в предместье Сент-Антуан в четыре часа утра. Если это произойдёт, я полагаю, что должен быть уполномочен бить сбор и со своей стороны. Я пошлю рано утром в предместье, чтобы удостовериться; прошу вашего предписания на этот случай. Я принял меры предосторожности, согласно тому, что вы сказали мне сегодня, относительно дворца. Жду вашего ответа с подателем.

Главнокомандующий,

подписано: МАНДА».

[18] Этими комиссарами были Гаспарен, Лакомб Сен-Мишель и Карно-старший, все трое военные.

[19] «Логограф», с. 79, т. XXVI.

[20] Только бывшие председатели имели право замещать в случае отсутствия действующего председателя.

[21] Говорили, что сто семьдесят волонтёров умерли от отравления, что ещё семьсот находятся в госпитале. См. речь Ласурса, с. 117, «Журналь де Деба э Декре».

[22] См. самый текст этой важной декларации в «Парламентской истории», т. XVI, с. 176, и во втором томе «Истории революции» г-на Тьера.

[23] Один из самых твёрдых защитников конституционной монархии, один из самых мужественных ораторов правой Законодательного собрания, Матьё Дюма, назвал манифест герцога Брауншвейгского «самым неблагоразумным актом, какой когда-либо диктовали гордость и невежество, подлинным братоубийством французских принцев-эмигрантов по отношению к Людовику XVI и его семье». Ибо, добавляет он, при том состоянии брожения, в котором находилась вся Франция и особенно столица после объявления войны, обратиться с призывом к меньшинству, враждебному революции, рассматривать его как здоровую часть нации, выступать в качестве пособников в гражданской войне — значило очевидно компрометировать короля, обвинять его в соучастии, оправдывать клеветы, которые конституционная партия постоянно опровергала; наконец, это значило вызвать к жизни и призвать на защиту отечества всё, что носило французское сердце. («Воспоминания», т. II, с. 426–427.)

[24] В своей самой сокровенной переписке королева не переставала с величайшей горечью жаловаться на эмигрантов. Мы находим эти жалобы выраженными в двух письмах, написанных 16 и 21 августа 1791 года графу де Мерси-Аржанто, послу и наперснику императора Леопольда, в подлинности которых не может быть ни малейшего сомнения. Они были положены в тайные архивы Вены, а затем, по одной из самых причудливых прихотей судьбы, привезены во Францию по приказу того, кто двенадцать лет спустя после событий, о которых мы рассказываем, занимал трон Людовика XVI, разбивал лагерь своей армии в садах Шёнбрунна и должен был жениться на родной племяннице Марии-Антуанетты.

Вот самые значительные места из этих двух писем, подлинники которых мы держали в руках:

«16 августа 1791.

Под властью агентов принцев и эмигрантов мы впали бы в новое рабство, худшее прежнего, ибо, делая вид, будто мы им чем-то обязаны, мы не могли бы из-под неё выйти; они уже доказывают это, отказываясь сговариваться с лицами, пользующимися нашим доверием, под предлогом, что эти лица не пользуются их доверием, тогда как они хотят принудить нас ввериться господину де Калонну, который ни в каком отношении не может нам подходить и который, я очень боюсь, следует во всём этом лишь своему честолюбию, своей частной ненависти и своему обычному легкомыслию, всегда полагая возможным и уже сделанным всё, чего он желает. Я даже думаю, что он может лишь повредить обоим моим братьям, которые, если бы действовали только по своему сердцу, были бы, конечно, безупречны для нас».

«21 августа 1791.

..... Вы сами знаете злые речи и злые намерения эмигрантов; эти трусы, покинув нас, хотят требовать, чтобы мы одни подвергались опасности и одни служили всем их интересам. Я не