Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

самое с другими птицами, поскольку, как объяснял Овьедо, гуси «не улетали и не пугались», думая, что их сородич просто «нырнул, чтобы поймать рыбу». Гусиная охота, какой ее описывает Овьедо, раскрывает хищничество как интерсубъективную практику. Его рассказ выявляет в охоте процесс трансформации, который сочетает в себе наблюдение, привлечение, нападение и наконец поглощение. Все эти элементы можно заметить и в других рассказах, и все это в совокупности показывает, что такие процессы были не просто частью охоты, но глубоко пронизывали даже общественные взаимоотношения.

В рассказе о гусиной охоте Овьедо показывает, какой напряженной гармонии восприятия требовало хищничество. Именно чуткость позволяла охотнику в совершенстве понимать привычки (пути миграции), переживания (незнакомые объекты) и желания (удобный насест) этих гусей. Кроме того, охотник тонко чувствовал окружающую его природу, обращая внимание на то, как ветер колышет волны и как движения воздуха и воды заставляют тыквы плыть. Другие колонисты тоже приходили в трепет от подобной тонкости восприятия, позволявшей туземным охотникам находить дорогу в чаще леса, понимать дичь и выслеживать добычу. В начале XVII века Матиас Руис Бланко, который учредил миссии для говоривших на аравакском наречии кумангото, заметил, что и они сами, и их соседи из Пириту в Венесуэле «обладают острым зрением и превосходной сноровкой; они никогда не заблудятся, даже если окажутся в самой гуще леса»[468]. В XVIII веке Джилию, одному из иезуитов, довелось пожить среди разных народностей, населявших бассейн Ориноко, и он писал о внимательном отношении туземцев ко всему, что их окружает, об их манере «с любопытством рассматривать каждое новое животное, которое попадалось им на пути, в мельчайших подробностях подмечая его цвет, размер и особенности строения». Он вспоминал, что во время путешествия по реке один из туземцев мог вдруг сказать: «Смотрите! Вон там на дереве сидит обезьяна», – и все остальные опускали весла и, насторожившись, бездумно глядели на нее». Джилий восхищался их умением ориентироваться на местности и запоминать малейшие особенности ландшафта, приводя в пример свои путешествия по лесам, полям и рекам под их руководством:

«Я хочу рассказать, с каким тщанием они отличают одну часть земель от другой и понимают, где находятся, ничего не перепутав, даже если не были здесь уже много лет. Берите их в проводники, куда бы вы ни направлялись в своих долгих странствиях, лежит ли ваш путь через высокие горы, густую поросль кустарника или высокую степную траву. В конце дня они без ошибки укажут, куда нужно возвращаться: “Мы пришли оттуда”, – и можно с уверенностью сказать, что это именно так (настолько велико их знание)».

Джилий также попытался объяснить, как им это удается: «Они внимательно запоминают горные вершины, а если таковых нет, то высокие деревья, взобравшись на которые они пытливым, сосредоточенным взглядом окидывают все вокруг, насколько хватает глаз»[469].

В рассказах колонистов проскальзывает предположение, что коренные жители Америки культивировали в себе способность наблюдать за окружающей природой, а вместе с ней умение терпеливо сидеть в тишине и неподвижности. Жан-Батист дю Тертр, француз-доминиканец, живший среди карибов, писал, что туземцы могли «по полдня сидеть неподвижно на валуне у берега и неотрывно смотреть на землю или воду, не проронив ни одного звука или слова», и добавлял, что местные жители не понимали, отчего европейцы постоянно переходят с места на место и не могут подолгу оставаться в покое[470]. Кроме того, он сообщал о ритуалах, которые начинались молчанием участников, и о необходимости поддерживать тишину во время охоты на ламантина: «Все пребывали в глубоком молчании, ибо у этого зверя столь чуткий слух, что достаточно одного слова, одного всплеска воды о борт каноэ, и все усилия рыбаков пойдут прахом»[471]. Такое умение спокойно и пристально вести наблюдение было важным навыком в войне. По словам одного из миссионеров, карибы посылали «своих шпионов в земли врага, где те внимательно наблюдали за поведением противника и выясняли, когда проще всего совершить неожиданное нападение»[472].

Помимо этого, колонисты описывали методы и методики приманивания дичи. В своем рассказе Овьедо запечатлел, как охотник-таино умело пользуется природными ресурсами, чтобы подманить к себе гуся: он знает, как превратить страшные для птиц тыквы в нечто полезное и даже забавное. Овьедо показал, что методы приманивания дичи требовали от охотника полной самоотдачи, умения незаметно двигаться в воде, размещать тыкву таким образом, чтобы она не вызывала подозрений у находящихся поблизости птиц, и управлять ею так, чтобы перелетным гусям захотелось присесть и отдохнуть на ней. Приманки тоже часто упоминались в качестве еще одного способа привлечь добычу[473]. В XVII веке у кумангото охотники наполняли одни ракушки «особыми кореньями и травами, чтобы рыбалка была успешной», а другие, похожие на «маленькие черные оленьи рога, как у одного жука, брали с собой для удачной охоты»[474]. Хосе Гумилья, иезуит, который более 30 лет, до своей смерти в 1750 году, принимал участие в организации миссионерской деятельности на берегах реки Ориноко и ее притоков, писал о «редкой смоле» под названием mara: она имела «странный, резкий, но отнюдь не дурной запах» и применялась охотниками народов гуйаба, тунебо и чирикоа. Заметив оленей, охотники «наносили mara на грудь и руки, определяли, откуда дует ветер, и становились под него, прикрывая лица ветвями и держа наготове лук со стрелами; почуяв запах mara, олени бежали на него с высоко поднятой головой, будто зачарованные», что позволяло «индейцам стрелять по ним с безопасного расстояния». Джилий догадывался, что те же самые средства использовались туземцами для обольщения. Он жаловался, что новообращенные христиане упорно применяют душистые травы, чтобы поправить отношения, выражал недовольство тем, что «они носят с собой некие ароматные корешки, приписывая им свойство вызывать расположение у тех, чью привязанность они боялись потерять», и осуждал туземцев за применение «особых любовных корений, которые, по их мнению, способны заворожить любое сердце и которые они прикрепляли к маленькой сумочке или повязывали на запястье». Миссионер был знаком с «одним юношей из народа гуайкире, который утверждал, что он христианин и родился среди христиан», но при этом «носил добротное ожерелье из этих корней». Услышав в свой адрес обвинения и упреки, молодой человек тут же ответил, что эти коренья нужны ему «для охоты на оленей»[475]. Когда охотник – или любовник – наносил пахучую смолу на тело, она превращала его в соблазнительную приманку для жертвы. Такая же взаимосвязь прослеживается в рассказах более поздних периодов, где отношения между охотником и жертвой имели общие черты с ухаживаниями[476].

Овьедо был далеко не единственным чужестранцем, обратившим внимание на способность коренных охотников «предельно точно имитировать