Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

таино, обитателями Больших Антильских островов. Для других, как, например, для жителей бассейна реки Ориноко майпуре, он начался в XVIII веке и растянулся на долгие годы. А третьих он настиг еще позже[453].* * *

Несмотря на глубокое сходство традиций хищничества у жителей Антильских островов и Южной Америки, разнообразие рыбы и дичи было так велико, что приемы их выслеживания и убийства отражали не только экологическое богатство, но и культурные особенности регионов. На Малых Антильских островах основу добычи составляли обитатели морей, и среди них крабы, ламантины и морские черепахи[454]. В XVII веке один из миссионеров отметил, что в языке живущих на Доминике карибов есть названия для 57 видов рыб, четырех разновидностей черепах и нескольких моллюсков. В дополнение к этому он сообщил, что они охотятся на птиц и игуан и «преследуют агути [похожего на морскую свинку грызуна] с той же прытью, с какой французы бегают за зайцами»[455]. На материке одни группы туземцев направили свои хищнические устремления на пресноводную рыбу, ловя ее в «прудах, речушках и в болотистых местах»; они пронзали ее стрелами или «лишали рыбу жизни, раскидывая в воде корни растений». Другим доставляло «большое удовольствие мясо обитателей суши: оленей, свиней [пекари], тапиров и пр.»[456]. В XVIII веке миссионер писал, что недалеко от Ориноко «каждый индейский народ любит только один вид обезьян и питает отвращение ко всем остальным: ачагуа отдают предпочтение желтым обезьянам, которых они зовут арбата. <…> Индейцы тунево больше всего любят черных обезьян. <…> Хирары, айрико, бетойе и другие племена питают отвращение к двум названным видам обезьян и охотятся на любимых ими белых обезьян»[457]. Тогда как гуамо считали кайманов славной пищей, «другие индейцы [испытывали] отвращение к этому ящеру»[458].

Мужская часть коренного населения, как правило, занималась охотой и рыбалкой: понятия мужественности и хищничества тесно переплелись друг с другом. В этом заключалось существенное отличие от Европы раннего Нового времени, где охота часто была исключительной привилегией знати, и поэтому большинство мужчин не имели возможности заниматься ею. Взаимосвязь между мужественностью и хищничеством подкреплялась в течение всей жизни мужчины. Протестантский миссионер француз Жан де Лери, который жил среди бразильских тупинамба в середине XVI века, описывал обычаи, связанные с рождением ребенка, отмечая, что если на свет появлялся мальчик, то отец мастерил для него маленький деревянный меч, маленький лук и маленькие стрелы, украшенные перьями попугаев», а затем, «положив все это рядом с младенцем, целовал его и говорил с улыбкой на лице: “Сын мой, когда достигнешь зрелости, искусно владей оружием, будь сильным, доблестным и воинственным, чтобы мстить врагам своим”»[459]. Антуан Бье в середине XVII века жил во французской колонии Кайенна и, восхищаясь охотничьими навыками галиби-карибов, писал: «Они настолько ловко стреляют из лука, что никогда не промахиваются, каким бы мелким ни был зверь. Я видел, как мальчик лет десяти стрелял по птичкам колибри с расстояния 30 футов[460] и ни разу не промахнулся»[461]. Филиппо Сальваторе Джилий, итальянский иезуит, целых 18 лет прожил в бассейне реки Ориноко, подолгу соседствуя с таманако и майпуре, которые обитали на территориях, находившихся в ведении его миссии. Он видел, с каким восторгом маленькие мальчики смотрят на отцовские стрелы, а отцы, «поддавшись желанию [сыновей], делают для них игрушечное оружие, дабы со временем они обрели охотничьи навыки. Благодаря этому дети весело проводят дни, убивая маленьких птичек в кустах и в лесу»[462]. Неизвестный французский художник и писатель – вероятно, это был кто-то из солдат – не только оставил нам зарисовки из жизни туземцев Карибского региона, но и поведал о традиции, согласно которой молодому человеку нужно было продемонстрировать охотничью сноровку, чтобы найти себе супругу. Жених выражал «почтение отцу и дочери» тем, что брал «лук и стрелы, отправлялся в лес на охоту и, подстрелив добычу, возвращался с ней в дом», где «преподносил дичь возлюбленной, чтобы доставить ей радость, и просил ее приготовить»[463].

Когда умирал мужчина, его хоронили с луком и стрелами. «Среди народов Ориноко умерших почти повсеместно хоронят либо сжигают с оружием и драгоценностями», – пишет священник-иезуит Хосе Гумилья. Он рассказывает, как салиба славили умерших друзей и родственников, выкрикивая: «Какого же замечательного рыболова мы потеряли!» или «Умер превосходный лучник! Он никогда не промахивался!»[464]. Однако женщины тоже принимали участие в охоте. Иногда они сопровождали мужчин в долгих охотничьих походах или в военных набегах, чтобы готовить еду и заботиться о своих мужьях и сыновьях, раскрашивая их roucou (или bija), красной мазью, приготовленной из плодов bixa orellana[465], что защищало их от насекомых, солнца и злых духов. В некоторых случаях женщины принимали непосредственное участие в охоте: они исполняли роль лоцмана, отправляясь вместе с мужем выслеживать и убивать ламантинов или пускаясь вместе со всеми в погоню за свиньями и пекари[466].

* * *

Конкистадор Гонсало Фернандес де Овьедо описывал традиционный способ, которым мужчины народа таино, обитавшего на Кубе и Ямайке, охотились на гусей[467]. По словам Овьедо, гуси с блестящим черным опереньем, белой грудкой и брюшком, «похожими на самые настоящие мелкие кораллы» шишечками на коже вокруг глаз, ненадолго останавливались на озерах Эспаньолы во время ежегодных миграций. Первым делом охотники запускали в воду несколько «больших круглых пустотелых тыкв». Сначала эти странные, покачивающиеся на волнах объекты пугали гусей, отчего те отлетали в сторону или посматривали на них с беспокойством, «но когда они [понимали], что тыквы не причинят им вреда, то понемногу [успокаивались] и день за днем [привыкали] к ним», потом, окончательно «осмелев», они «отваживались взобраться на тыкву верхом и плавали так из одной части озера в другую, подгоняемые легким ветерком». Охотники ждали, когда по «внешнему виду птиц, их движениям и отношению к тыквам» станет видно, что они «спокойны и уверены». После этого один из них заходил в озеро, надевал на голову тыкву и по плечи погружался под воду; он медленно подбирался к птицам, наблюдая за ними сквозь смотровое отверстие. Когда одна из птиц решалась взобраться на тыкву, под которой скрывалась голова охотника, он начинал плыть так, что «ни сидящая на нем птица, ни все остальные не слышали и не чувствовали этого, потому что трудно себе даже представить, – пояснял конкистадор, – какой непревзойденной способностью к плаванию обладают индейцы». Охотник плыл подальше от других птиц и, когда «чувствовал, что время настало», хватал гуся за лапы, затаскивал под воду и дожидался, когда тот утонет. После этого туземцы проделывали то же