Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

со своими «работниками и скотом» и стал обещать, что заборы не дадут «животным причинить [посевам] вреда», фрай Хуан предупредил, что и с ним тоже «произойдет нечто подобное» – так оно и случилось[439]. Неоднократное принятие законов, ужесточавших наказание за кражу овец, лошадей и крупного рогатого скота, свидетельствует о многочисленных случаях саботажа и погрома, ставших еще одной формой ожесточенного сопротивления[440].

Илл. 3.3. Карты Теколутлы и Папантлы-де-Оларты (Веракрус) из Relación geográfica Уэйтлальпана. 1581. Латиноамериканская коллекция Нетти Ли Бенсон, Университет Техаса в Остине

Стада животных не только мгновенно поставили под угрозу способность туземцев прокормить себя, нанося ушерб или уничтожая их сельское хозяйство, но и привели к «законной» экспроприации земель. Вытаптывая все вокруг, парнокопытные – в особенности овцы и коровы – невольно содействовали отчуждению территорий у местного населения, превращая milpas (поля, засеянные кукурузой и другими культурами) в baldíos[441] (общинные земли). Основой этого процесса служило изменение законного и сельскохозяйственного статуса baldio. В Испании словом baldio называли пространства общего пользования, где местные жители искали валежник, собирали дары природы и пасли скот. В Новой Испании животноводы предъявляли права на baldios, как только видели, что земли не возделываются, и превращали их в частные пастбища для овец и крупного рогатого скота. На практике все это часто происходило в обратной последовательности: сначала овцы и коровы занимали земли коренных жителей и вытаптывали поля, а уже после этого колонисты заявляли, что земли «пустуют», и предъявляли свои права на них. По испанским законам такие пустыри можно было занимать под estancias, если подать прошение о передаче земли в частную собственность. По словам Элеоноры Мелвилл, «испанским животноводам Центральное плоскогорье представлялось общедоступной территорией подобно тому, как это было в Испании. <…> Появление домашнего скота на сельскохозяйственных землях местного населения представлялось испанцам абсолютно законным использованием невостребованных ресурсов, но им приходилось применять силу, чтобы наладить работу, получить и сохранить доступ к пастбищам»[442]. Чарльз Гибсон подсчитал, что в окрестностях Мехико «гораздо больше половины пастбищ и сельскохозяйственных угодий долины официально перешло от индейцев к испанцам в течение первых ста лет после завоевания», отметив при этом, что «испанцы повсеместно нарушали границы выделенных им территорий». В некоторых районах это приобретало катастрофический размах: «К началу 1560-х годов вторжение испанцев в Такубу достигло такого уровня, что индейцам, можно сказать, с трудом удалось обосноваться вокруг своего святилища»[443].

Высшая форма лишения прав – смерть – напрямую связана с другими видами лишений, обусловленных животноводством (и обуславливающих его). Колонизаторы эксплуатировали труд коренного населения, наносили ущерб посевам и присваивали себе их земли, чем в значительной мере лишили их возможности как следует прокормить себя. Такой урон сельскому хозяйству существенно повышал смертность среди коренного населения. Дефицит продовольствия привел к тому, что люди стали умирать от голода, и настолько ослабил население, что вспышки болезней теперь уносили гораздо больше жизней. Негативное воздействие животноводства заключалось не только в мгновенном эффекте от вытоптанных скотом посевов, но и в системе трудовых повинностей, в соответствии с требованиями которой изрядная доля коренных жителей была обязана посвящать изрядную долю своего времени разведению домашней птицы, откорму поросят и уходу за овцами вместо того, чтобы возделывать собственные поля. Мы по собственному опыту знаем, что показатели смертности во время эпидемий напрямую зависят от предшествовавших им социальных условий, поэтому нетрудно догадаться о предельной уязвимости коренных жителей Америки, чья жизнь среди прочего оказалась регламентирована институтами рабства, миссионерства, энкомьенды и репартимьенто.

Новая Испания хорошо изучена, и, согласно последним оценкам, показатель смертности от совокупного воздействия болезней и войн в 1520-е годы, во время колонизаторских кампаний, составил десять процентов. И хотя такие потери пагубно сказывались на численности населения, они были ниже тех, которые опустошали Новую Испанию во время эпидемий 1544–1545 и 1575–1576 годов. Подвергнув переоценке концепцию эпидемии на целинных землях, такие исследователи, как Массимо Ливи-Баччи, утверждали, что роль новых болезней в «депопуляции» Америки преувеличена и что причиной «гибели индейцев» была «не только слепая решимость вирусов, но и не менее смертоносный человеческий фактор»[444]. Главной его составляющей стал экстрактивизм, который усугубил «слепую решимость» болезни. Катастрофические последствия эпидемий, бушевавших на территории Новой Испании в 1544–1545 и 1575–1576 годах, следует рассматривать совокупно с тем обстоятельством, что продовольственная безопасность коренного населения оказалась под угрозой из-за социальных условий, допускавших опустошительные нашествия скота. Когда у туземцев отняли права на труд и на землю, они оказались еще более подвержены смертоносному влиянию эпидемий.

Эти воздействия взаимно усиливали друг друга. Высокая смертность помогала колонизаторам захватывать земли. Животноводы использовали разоренные земли в своих целях и теряли жизнь, лишь бы присвоить себе территории коренных народов, прикрываясь испанскими законами и выдавая «пустующие» пашни за baldíos. Кроме того, колонисты завладевали землями через их продажу. Известно немало примеров жестокого запугивания и хитроумного обмана туземцев при заключении таких договоров. Более того, говоря об этих сделках, нельзя забывать, что писал о том времени Алонсо де Сорита: попытки защитить поля от нашествий скота истощили силы убывающего населения, и в таком отчаянном положении «продажа» земли часто оказывалась наиболее разумным решением. Существовала тесная взаимосвязь между случаями массовых заболеваний, захватом земель колонизаторами и тем уроном, который наносил привезенный из Европы скот. Гибель людей в сочетании с появлением baldíos стала той основой, которая позволяла европейцам предъявлять права на имущество коренного населения или принуждать представителей общин, терпящих бедственное положение, продавать им земли.

* * *

Животноводство тысячелетиями развивалось на территории Евразии, но претерпело кардинальные изменения в условиях американского переселенческого колониализма. Скот не только превратился в предмет расточительного потребления, что привело к непомерному убийству свиней и коров, но и сыграл первостепенную роль в других экстрактивистских отраслях: прежде всего в работорговле, добыче ископаемых и производстве сахара. Что не менее важно, скот использовался как инструмент лишения прав в целом ряде колониальных институтов, от рабства до церковных податей и энкомьенды. В свою очередь, похищение прав на труд и земли у коренных жителей усугубило воздействие инфекционных заболеваний и стало одной из причин колоссальной смертности среди местного населения. Упор на «биологию» как нечто отдельное от общества и культуры оказал нам плохую услугу и ввел заблуждение по поводу природы американского колониализма. В Америке животноводство превратилось в экстрактивистскую модель взаимодействия, которая приводила к объективации животных, а кроме того, способствовала формированию обыденного отношения к их убийству и опиралась на лишение коренного и афроамериканского населения права на труд, землю и жизнь.

Часть II. Ручные и дикие

4. Хищники и добыча

Легенды о межвидовых метаморфозах, рассказанные коренными жителями Америки, производили на европейцев большое впечатление с тех самых пор, как они впервые их услышали в XV веке. В 1494 году Христофор