Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

день комиссия, переделывая свой доклад о Лафайете, меняла его мотивы, выводы и даже докладчика.

Обсуждение этого дела было первоначально назначено на 6 августа, затем отложено на послезавтра, 8-е. В этот день Жан Дебри пришёл от имени Двадцати одного заявить, что новые документы, представленные Бюро де Пюзи, ни в чём не меняют фактов, изложенных против Лафайета Гюаде и его друзьями; что, следовательно, несмотря на опровержение Люкнера, донос шести депутатов приемлем и что поэтому надлежит издать декрет об обвинении генерала Лафайета как виновного в намерении разжечь гражданскую войну.

Но едва доклад Жана Дебри окончен, как Пасторе бросается на трибуну и обличает факт, который несколько членов чрезвычайной комиссии поручили ему представить Собранию без малейших добавлений:

когда комиссия обсуждала доклад Жана Дебри, присутствовало лишь пятнадцать членов; только восемь голосовали за декрет об обвинении. Так как чрезвычайная комиссия состоит из двадцати одного, Жан Дебри выразил лишь мнение меньшинства; более того, из этих восьми членов трое формально выступили обвинителями генерала и по справедливости могли быть сочтены вынесшими приговор в деле, где они были судьями и стороной.

При этом разоблачении Собрание вновь обретает мужество; оно благосклонно слушает Воблана, произносящего апологию Лафайета; оно рукоплещет, когда тот восклицает в заключение: «Посмотрите на эту толпу граждан восточных департаментов, которые бегут под знамёна по призыву генералов Рейнской армии; они не занимаются речами, они действуют как храбрецы; они не подают петиций, они берутся за оружие; они не хотят командовать, они повинуются; они не требуют от Законодательного корпуса категорического ответа, „да“ или „нет“, они бегут в бой. Храбрые федераты, вот пример, которому вы должны подражать».

Бриссо, сдерживая обещание, данное якобинцам, отвечает Воблану с тем большей резкостью, что ему самому нужно заставить простить свои прежние колебания, и направляет против Лафайета нападки тем более язвительные, что ему предстоит вновь завоевать собственную популярность.

«Я был связан с Лафайетом, — восклицает он, — я видел в нём одного из самых пылких друзей свободы; но адский союз оторвал его от его принципов и от его славы. Он для меня более ничто. Всё его поведение ныне — лишь ткань гнусных вероломств, скрывающих сговор, если и не доказанный, то по крайней мере вероятный, с австрийцами и их внутренними союзниками — роялистами. Разве не пытался он возбудить гражданскую войну, разделяя граждан на честных людей и мятежников, приготовляя свои войска обратить оружие против внутренности страны под предлогом подавления крайностей анархии?»

Бриссо продолжает в этом тоне целый час; но едва он заканчивает свою филиппику, как Собрание, торопясь покончить, объявляет о закрытии прений среди торжественного молчания. Председатель ставит на голосование декрет об обвинении. Собрание отклоняет его вставанием и сидением значительным большинством.

Трибуны, обыкновенно столь шумные, хранят молчание; но их мрачное спокойствие понято Горой, которая громкими криками требует поименного голосования. Она надеется запугать слабых и таким образом вернуть себе большинство. Председатель пытается закрыть заседание; но вскоре он вынужден, после долгого и бурного обсуждения, вновь занять кресло и допустить поименное голосование.

Вот его результат[56]:

Голосовавших

630

Против обвинения

406

За

224

Большинство, прижатое к своим последним рубежам, наконец поняло, что, выдав генерала его обвинителям, оно выдаст само себя.

XV

Поименное голосование не было нарушено ни криками, ни улюлюканьем трибун. Бунтовщики приберегли себя к выходу депутатов. Все известные члены правой были оскорблены, некоторые избиты; кое-кто подвергался опасности для жизни.

Поэтому уже в самом начале заседания следующего дня стол председателя был завален письмами, содержавшими самые резкие жалобы и самые энергичные протесты. Мезьер (из Оба), Реньо-Бокаррон, Фрудьер, Дюмолар, Лакретель, Жоливе, Дёзи, конституционный епископ Соммы Дебуа и несколько других депутатов правой заявляют один за другим, что их преследовали и оскорбляли волонтёры в красных колпаках, которые бросали в них грязью и камнями, хватали за ворот и грозили фонарём. Жирарден жалуется, что его ударили. «В какое место?» — иронически спрашивают на крайней левой. «Сзади, — отвечает Жирарден. — Разве убийцы бьют когда-нибудь иначе?» — «Невозможно, — добавляет мужественный оратор, — обсуждать вопрос, стоящий сегодня в порядке дня, — это был вопрос о низложении, — пока Собрание будет под игом какой-либо фракции. Посему я заявляю нации, от которой держу свои полномочия, что не могу голосовать, пока Законодательный корпус не обеспечит мне свободу и безопасность...»

Вся правая и многие члены левой[57] встают с криками:

«Да! да! мы не будем совещаться, пока не станем свободны».

Воблан предлагает немедленно вызвать к решётке генерального прокурора-синдика и предписать ему под его ответственность принять самые строгие меры, чтобы спокойствие Парижа было обеспечено и чтобы члены Национального собрания могли голосовать в безопасности. На трибунах поднимается яростный ропот; председатель вынужден приказать им хранить молчание; несмотря на новый шум, Воблан продолжает:

«Я беспрестанно слышу, как против трибун призывают авторитет Собрания, а этот авторитет бессилен; разве не смешно слышать, как председатель двадцать раз призывает трибуны к порядку, а его голос всякий раз заглушается ропотом? Лучше один раз заявить, что мы уйдём отсюда».

— Да! да! мы не можем здесь оставаться! — восклицает правая. Левая яростно протестует и требует, чтобы не задерживались долее на жалких доносах и немедленно обсуждали вопрос о низложении. Ламарк предлагает во имя общественного спасения, чтобы Собрание объявило себя заседающим непрерывно, пока этот вопрос не будет решён. Правая со своей стороны требует, чтобы Петион был вызван к решётке и сказал, да или нет, отвечает ли он за безопасность представителей нации.

Иснар и Дюссо защищают Петиона; Иснар в особенности, отдаваясь всей своей южной пылкости, возлагает ответственность за насилия, жертвами которых стали его коллеги справа, на агитаторов, оплачиваемых Кобленцем: «Виновные, — говорит он, — истинные, единственные виновные, на которых я призываю небесное мщение, — это Лафайет, департамент Парижа и двор».

— Как! — восклицает Матьё Дюма. — Осмеливаются нападать на торжественный декрет, изданный вчера! Терпят, чтобы в этих стенах проповедовали восстание против законов! — «Я настолько уважаю решения Собрания, — отвечает Иснар, — что если бы декрет приговорил меня к смерти и никто не захотел бы вести меня на казнь, я пошёл бы сам»[58].

— Поскольку хотят, — добавляет Гюаде, — спросить мэра Парижа о том, имеет ли он достаточные средства для поддержания спокойствия в столице, я предлагаю пригласить исполнительную власть сообщить, отвечает ли она за сохранение безопасности империи.

— А я требую, — восклицает монтаньяр Шудьё, — чтобы Законодательный корпус объявил, может ли он или не может спасти отечество. — Ропот справа. — Я говорю, что те, у кого не хватило мужества взглянуть в лицо мятежному солдату, не созданы для того, чтобы заниматься великими мерами, которых требует в этот момент