Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

в батальоны тех кварталов, где они жили, или тех, что были связаны с ними узами демагогического побратимства[49].

XIII

Мы попытались показать все болезнетворные начала, последовательно вводимые в общественный организм в то время, когда готовился смертельный кризис; но до пароксизма лихорадку возбуждения, овладевшую частью парижского населения, довела именно непрерывность заседаний секций, которую Собрание в конце концов позволило у себя вырвать.

Декрет, объявивший отечество в опасности, одновременно предписал всем конституционным властям заседать непрерывно. Парижские секции, как и прочие первичные собрания Франции, не были конституционными властями; следовательно, они не могли подпадать под действие декрета от 7 июля.

Вот почему секция Ломбар уже 19-го потребовала, чтобы мера непрерывности была распространена на все первичные собрания; добившись большего, выиграли бы и меньшее.

Так как Национальное собрание не соблаговолило ответить, новый проситель, выдававший себя за выразителя желания десяти тысяч граждан, явился 25 июля и прямо потребовал непрерывности заседаний парижских секций. Это требование было тотчас обращено Тюрио в предложение и декретировано без малейшего обсуждения. Собрание[50], правда, заметив серьёзность акта, который у него вырвали врасплох, три дня спустя отказалось распространить эту меру на все города с населением в сорок тысяч душ и выше[51]; но оно не вернулось к своему решению, которое, будучи внесено 31-го в реестры департамента, а 3 августа — в реестры муниципалитета, было приведено в исполнение простым объявлением, помещённым в «Монитёре» от 6 августа:

«Собрания сорока восьми секций действуют непрерывно.

ПЕТИОН, мэр;

РУАЙЕ, секретарь-письмоводитель».

Эта непрерывность должна была стать и действительно стала сигналом к самой ужасной анархии.

Заседания секций обыкновенно происходили вечером и часто затягивались далеко за полночь. Доверенные лица якобинцев, вбрасывая в каждое обсуждение множество побочных предложений, отгоняли мирных граждан скукой, отвращением и даже страхом. Люди боялись задерживаться на улицах, которые были небезопасны, не хотели тревожить семью; ибо уже в эту пору подозрения, недоверия, заранее подстроенные стычки вызывали частые аресты; если и шли в свою секцию, то лишь на мгновение, чтобы отметить своё присутствие. Отсюда — отсутствие взаимопонимания, никакой сплочённости и силы сопротивления среди мирных людей; агитаторы, одни усердно посещавшие собрания и всегда организованные, имели полную возможность проводить голосованием самые сумасбродные предложения.

Стало ещё хуже, когда залы заседаний были законно открыты днём и ночью. Демагоги без труда находили, даже когда они действительно были в ничтожном меньшинстве, благоприятный час, чтобы скомпрометировать всю секцию принятием предложений, которые большинство наверняка отвергло бы. Часто от прений не оставалось даже следа в книге протоколов, а назначения комиссаров просто удостоверялись на отдельных листках, скреплённых подписью импровизированного председателя или секретаря.

Закон, определявший порядок собраний секций, не допускал их публичности, но те из парижских секций, которые бросились в революционное движение, декретировали её своей полной властью. Мы видели, как Колло д'Эрбуа приходил к решётке Собрания восхвалять эту меру, которую стремились навязать всем секциям, чтобы господствовать над всеми. Он нарисовал трогательную картину вида трибун, совещающихся вместе с активными гражданами, и заявил, что если в течение нескольких дней собрания секций были театром ужасных беспорядков, то беспорядки эти происходили именно в тех секциях, которые не согласились сделать свои заседания публичными.

Иначе и быть не могло: секции, где большинство отказывалось допускать зрителей, неизбежно возмущались непрестанными требованиями мятежного меньшинства внутри зала и воплями бунтовщиков, толпившихся снаружи; в тех же, где повиновались приказу, данному якобинцами, все умеренные люди воздерживались, а прочие граждане, равнодушные, молчаливые или покорные, принимали предложения, которые агитаторам угодно было ставить на голосование.

Каждый вечер люди без крова и без средств, состоявшие на постоянном жалованье у якобинцев, женщины и даже дети захватывали трибуны секций, которые, не дожидаясь решения Национального собрания, их устроили, или осаждали двери тех, которые ещё сопротивлялись этому опасному новшеству. Один и тот же состав бунтовщиков по тайному приказу вожаков переносился то в один квартал, то в другой, смотря по тому, нужно ли было в той или иной секции провести голосование, которое поставило бы её «на одну линию», по выражению того времени.

Можно по справедливости удивляться тому, что некоторые секции в отдельные дни могли высвободиться из-под чудовищного давления, оказываемого на них, и на мгновение проявить силу и мужество. И, заметьте, протесты против решений, вырванных хитростью или насилием, исходили не всегда из кварталов, жителей которых можно было подозревать в аристократизме и фейянтизме. Самые мужественные были приняты в последние четыре или пять дней перед 10 августа секциями Арсенала, Короля Сицилии, Ботанического сада и Терм Юлиана, столь близкими, однако, к постоянным очагам восстания — предместьям Сент-Антуан и Сен-Марсель. Не доказывает ли один этот факт с последней очевидностью, что плебисциты, приносимые к решётке национального представительства от имени парижского населения, были лишь пустой фантасмагорией, подготовленной ловкими и дерзкими постановщиками[52]!

XIV

Пока в низах парижского населения готовились к восстанию, назначенному на определённый день всемогущей секцией Кэнз-Вен, Национальное собрание продолжало ежедневно получать самые противоречивые адреса.

6-го числа заурядный демагог, которому дерзостью и наглостью удалось в ту пору, а позднее в марте и в мае 1793 года, играть роль, которую нельзя было бы понять, не зная, что во время революции последний из негодяев часто имеет больше влияния на массы, чем человек, окружённый ореолом гения или добродетели, — Варле является как податель и составитель адреса, уже восемь дней лежавшего на алтаре отечества на Марсовом поле и покрытого подписями множества граждан из всех департаментов. «Что это такое, — кричат справа, — просители с Марсова поля? Кто создал эту корпорацию?»[53] Но Карно-известный настаивает, чтобы оратор был допущен немедленно, потому что просители придают большое значение своему адресу и полезно знать настроение умов[54].

Собрание уступает этому странному доводу, и Варле, допущенный к решётке, пережёвывает в бесконечной речи все общие места, которые уже восемь дней питали трибуны якобинцев и аффилированных клубов. Он требует, чтобы Людовик XVI считался отрёкшимся от короны, чтобы Лафайет был отправлен в Орлеан и чтобы министрам-патриотам было поручено временное исполнение обязанностей исполнительной власти. Он заканчивает свою диатрибу формулой, начинавшей входить в моду и вскоре ставшей паролем всех восстаний: «Нужно набросить покров на Декларацию прав человека»[55].

В течение трёх четвертей часа слушали человека без поручения, открыто проповедовавшего мятеж; прерывали председателя Лафон-Ладеба, пытавшегося сделать просителю некоторые увещания. Зато в чрезвычайную комиссию отсылались, не удостаивая их чести прочтения, все конституционные адреса департаментов, в которых выражался протест против дерзкой ткани лжи и угроз, принесённой Петионом 3 августа от имени парижских секций в Собрание.

Каждый день комиссия Двадцати одного получала новые доносы на Лафайета и Люкнера, чьи малейшие слова передавались, комментировались, искажались в непрерывной переписке, которую якобинцы вели со шпионами, поставленными возле генералов. Каждый