Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

поняли, что они как сборщики налогов заинтересованы в подобном положении вещей не меньше, чем владельцы асьенд и obraje. В середине XVII века вице-короли вынесли решение, позволявшее на четыре месяца удерживать работников, которые не могли заплатить подать[427].

Илл. 3.2. Obraje (шерстопрядильная фабрика). Кодекс Осуна. Ок. 1565. Национальная библиотека Испании

Церковь была вовлечена в развитие сельского хозяйства ничуть не меньше, чем представители класса encomendero. Основав монастырь – францисканский или доминиканский, – представители духовенства принуждали местные общины снабжать их домашней птицей (сначала индейкой, а после курицей) и помогать пасти стада свиней, овец и коз. Обширные сельскохозяйственные угодья, разбитые иезуитами и другими монашескими орденами в Новой Испании, на llanos (равнинах) на севере Южной Америки, в саваннах Гран-Чако и других районах, требовали привлечения к труду местного населения и рабов. Поскольку церковная десятина служила основным источником финансирования для белого духовенства, клирики выступали на стороне владельцев ранчо[428]. Более того, некоторые монашеские ордена и сами стали крупными владельцами скотных хозяйств. Доминиканский орден принес овцеводство в Миштека-Альта, а поголовье овец на огромной иезуитской асьенде Санта-Лючия к 1602 году исчислялось по меньшей мере 6000 голов. К середине столетия коренное население тоже должно было платить десятину. Поскольку отдельные товары (например, дичь и дары леса) не облагались податью, у духовенства был повод поощрять местных жителей осваивать европейское скотоводство, с которого уж точно придется платить десятину. К тому же они забирали себе часть той дани, которую туземцы платили encomenderos.

В Мезоамерике взаимосвязь между животноводством и отчуждением земли у местного населения приобрела особенно важное значение. В отличие от тех регионов, где аборигенов прозвали карибами или каннибалами, в Новой Испании корона признавала права своих заморских подданных на частную собственность и самоуправление. Поскольку присвоить себе землю здесь было уже не так просто, колонисты нашли лазейки для эксплуатации туземцев. Эти громадные лазейки вмещали в себя миллионы свиней, коров, овец и даже куриц и способствовали лишению коренных жителей права на землю, труд и жизнь. В середине XVI века испанский служащий Алонсо де Сорита описывал последствия экспансионистской сельскохозяйственной политики колонизаторов в Центральной Мексике:

«И хозяйства (estancia), и земли, которые были отданы испанцам, наносят урон indios, ибо они получают увечья оттого, что занимают свои земли и нарушают границы, и оттого, что работают без отдыха, дабы защитить возделанные поля, но даже так скот вытаптывает и поедает посевы… В тех городах, которые стоят близко к полям испанцев, не остается [мест], где туземцы [naturales] могли бы возделывать землю, а в иных районах, где поблизости есть ранчо ganado mayor [крупного рогатого скота], ущерб особо велик, ибо то малое, что они сеют, вытаптывают и съедают стада, которые пасутся без присмотра; и нет никакой пользы оттого, что туземцы трудятся, а потом денно и нощно охраняют поля, ибо они все равно круглый год терпят великую нужду и голод»[429].

И испанские, и местные наблюдатели понимали, что лишение коренного населения прав на землю, труд и жизнь неразрывно связано с экспансией европейского животноводства и что колониализм, экология и демография тесно переплетены друг с другом.

Уже в 1520 году коренные обитатели Центрального плоскогорья и те, кто жил на землях Эрнана Кортеса, направляли королю жалобы на урон, причиняемый стадами животных[430]. Во всех уголках Новой Испании местные общины обращались за помощью к правосудию в попытке помешать скоту разорять их поля[431]. В 1535 году туземным правителям Тлашкалы удалось заручиться у короны обещанием оставить их земли свободными от испанцев и их животных. Однако за этим последовало решительное сопротивление со стороны влиятельных землевладельцев, отстаивавших свои интересы, и в итоге компромисса достигли лишь в 1553 году: животноводческие estancias оказались под запретом и подлежали переносу; появились законы, по которым такие хозяйства должны были находиться на определенном расстоянии от земледельческих угодий; но при этом девять ранчо сохранили за собой право на поголовье численностью до 51 000 овец. Данное изначально обещание говорит о том, что корона и ее представители старались смягчить воздействие животноводства на аграрную культуру коренных народов; такая политика соответствовала стремлению властей помешать представителям класса encomendero обзавестись большим влиянием и продолжать взимать подати с местного населения. В результате на территории долины Мехико и в других густонаселенных районах Новой Испании было запрещено заниматься разведением крупного рогатого скота (из-за своих размеров он причинял больший ущерб, чем овцы), а местным просителям порой удавалось выиграть судебные баталии с владельцами животноводческих хозяйств. К тому же в 1560 году вице-король разрешил подданным Новой Испании убивать животных, которых они обнаружат у себя на полях[432]. Тем не менее представители короны не могли бесконечно противостоять богатым скотовладельцам, объединившим свои усилия со священнослужителями Мехико, которые черпали из этого свою выгоду в виде десятины[433]. Повсеместное присутствие этих животных было наглядно проиллюстрировано одним из местных художников, который нарисовал карту к Relación geográfica[434] Уэйтлальпана, где шло интенсивное разведение крупного рогатого скота. В сопутствующем ей тексте объясняется, что здесь «пасется много скота: коз, овец, свиней и коров», и что «когда-то это был густонаселенный район, где жило много индейцев», но «теперь их тут очень мало»[435].

Столкнувшись с вторжением и разрушениями, туземцы Новой Испании противостояли колонизаторам множеством изобретательных способов. Одни бежали в горы и прекратили возделывать землю, отчего цена на кукурузу подскочила в восемь раз[436]. Другие использовали традиционные способы отпугивания диких животных, чтобы мешать скоту есть и топтать посевы[437]. Некоторые отреагировали на это попыткой истребить причину несчастья и принялись не только убивать животных, но и жечь поместья[438]. В летописи науа конца XVI века приводятся воспоминания жителей Сан-Грегорио-Атлапулька в районе Сочимилько о том, как они отреагировали, когда некий испанец построил по соседству с ними ранчо, привез туда своих «коз, овец и лошадей», а потом «выпустил их свободно разгуливать по округе, отчего пострадали» их сады и опунции, «все подверглось разрушению и разорению». Когда они выразили свое недовольство владельцу ранчо, он «пришел в ярость», поэтому они попросили у фрая Хуана Лусано разрешения отправиться в Мехико и подать иск в суд. Однако монах сказал им, что лучше всего вернуться на ранчо и сказать его хозяину, чтобы он уезжал. Это лишь сильнее разозлило скотовода. Тогда, если верить их рассказу, фрай Хуан велел им «пойти на него войной… пойти и спалить его дом… так [они] и сделали». Под предводительством монаха, под звуки труб они «собрались всем городом и отправились сжечь его ранчо. [Они] спалили все дотла. Ничего не оставили, даже xicara (сосудов из тыквы)». Когда очередной желающий основать ранчо прибыл туда вместе