Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

народного красноречия; он председательствовал на собраниях в ратуше, где вырабатывался знаменитый адрес. Он имел, следовательно, все возможные права взять верх над поэтом, который, желая угодить плебсу, позволял подчинять себя гнусному фигляру, достойному в лучшем случае подмостков ярмарки Сен-Жермен[40].

Колло в очень длинной речи требует публичности заседаний секций, превозносит свой дух примирения и жалуется, что подвергался всяческим оскорблениям со стороны людей, обыкновенно не удостаивающих заседания своим присутствием. «У нас оспаривали полномочия, — восклицает он, — если их не находят в архивах, значит, их похитили». Затем, намекая на знаменитое выражение «честные люди», которое ультрареволюционеры возвращали как оскорбление своим противникам с тех пор, как оно было употреблено в манифесте Лафайета, он заканчивает свою речь фразой, горячо одобренной трибунами:

«Пока честные люди будут являться в совещательные собрания с бранью на устах и насилием в поступках, мы, люди добрые, будем приносить туда лишь начала разума и справедливости; только гласность может дать им восторжествовать».

Эта петиция отсылается в чрезвычайную комиссию, а также в надзорный комитет, дабы было произведено следствие о похитителях полномочий почтенного Колло д'Эрбуа[41].

Было предопределено, что в этот день в Собрании произойдут самые разительные контрасты. За Колло д'Эрбуа и его друзьями следует депутация секции Арсенала. Её ведёт один из самых прославленных граждан Парижа, человек, делавший честь французскому имени во всём мире и чья смерть должна была два года спустя стать вечным позором для проскрипторов 1793 года, — Лавуазье. Прославленный учёный читает спокойным и строгим голосом решение своей секции, предающее общественному презрению и адрес к армии, «смехотворное скопление лести, бесстыдной лжи и нелепостей», и адрес парижских секций, который «унижает, позорит и парализует конституционную власть...» Он громко изобличает происки мятежников, старающихся обмануть Собрание, выдавая за язык огромного населения то, что есть лишь прихоть горстки граждан[42].

Оратора не раз прерывают ропотом зрителей; некоторые из тех женщин, которые с некоторого времени по приказу якобинцев осаждали трибуны и вызывали там постоянный шум и беспорядок, принимаются поднимать на смех тон оратора[43]. Вязальщицы Законодательного собрания уже начинали те подвиги, которые прославили их при Конвенте; они не щадили гения, как позднее не щадили невинности и слабости.

Однако по предложению Лежона этих женщин призывают к порядку, и просители получают почести заседания. Троншон пользуется добрым расположением Собрания, чтобы представить адрес, которым коммуна Нанси даёт нерушимую клятву поддерживать конституцию и требует обуздания дерзких воплей трибун. Ничто не могло прийти более кстати. Монтаньяр Малларме (из Мёрты) отрекается от конституционного адреса своих сограждан; завязывается довольно оживлённое обсуждение; его прерывает вход депутации секции Моконсей.

Наступает тишина. Пришла ли секция склониться перед законом, принести покаяние в своём постановлении? Нет, она, напротив, пришла дерзко перечитать его перед лицом Собрания, которое подвергло её формальному порицанию; она пришла торжественно заявить представителям нации, что упорствует в своём презрении к их декретам и в попрании конституции[44].

Негодование энергично проявляется почти на всех скамьях. Председатель отвечает:

«Я напоминаю вам о конституции, об уважении, которым вы обязаны закону. Я сейчас спрошу Собрание, будете ли вы допущены к почестям заседания».

В момент голосования один из просителей объявляет, что они привели с собой делегатов секций, одобряющих постановление Моконсей, и просит для своих спутников разрешения пройти перед представителями народа.

Во всех собраниях есть люди, всегда готовые извинить любые дерзости и оправдать любые наглости. Карно-младший предлагает удовлетворить просьбу просителей; «ибо, — говорит он, — пожалеем об их заблуждении, но извиним его после стольких провокаций!»

Большинство не считает нужным доводить до такой степени христианское самоотречение и прощение обид. Оно отказывается разрешить шествие и постановляет, что будут допущены только двадцать депутатов, а многочисленный сопровождающий их кортеж останется за дверью. Тотчас после этого заседание закрывается, и Собрание, гордясь только что принятым решением, расходится, полагая, что спасло отечество[45].

XII

Королю по-прежнему приписывали замыслы бегства, и надзор якобинцев всё более сосредоточивался на Тюильри. Секции, наиболее преданные ультрареволюционным идеям, своей собственной властью посылали патрули в окрестности дворца; все прочие были приглашены делать то же[46].

Вскоре секция Гобеленов предложила не более и не менее как заставить швейцарцев очистить дворец и устроить лагерь вокруг Тюильри, чтобы держать короля под присмотром. Исполнить это силой было трудно; сомнительно было даже, удастся ли добиться согласия муниципального корпуса, который один имел право определять службу национальной гвардии. Но Петион и его друзья умели облекать тайную мысль вожаков в обманчивые недомолвки; благодаря их ловкости муниципалитет издал постановление, по которому ежедневный караул дворца должен был впредь состоять из определённого числа граждан всех батальонов. Таким образом, пояснял Петион в своём докладе, каждая секция, имея ежедневно во дворце своих граждан в карауле, не может жаловаться на несправедливое предпочтение и не будет иметь повода для беспокойства[47]. Но что в действительности должно было выйти из подобной меры? Солдаты-граждане, принадлежавшие к разным батальонам и не знавшие друг друга, в минуту опасности не могли уже быть поддержаны чувством взаимного доверия, удваивающим мужество каждого.

Это было введение анархии в ряды вооружённой силы, как она уже была введена во все административные органы и во все секции.

Этот половинный успех, после стольких других, всё же не удовлетворил вожаков. Через посредство центрального бюро переписки, учреждённого в ратуше, они потребовали и добились, чтобы сорок восемь секций одновременно обсуждали представление Собранию адреса, в котором должно было испрашиваться, то есть требоваться, принятие четырёх дополнительных мер, превышавших компетенцию муниципалитета:

переустройство нового штаба;

наказание офицеров, которые отдавали бы иные приказы, кроме исходящих от гражданской власти;

распределение пушек шестидесяти батальонов между сорока восемью секциями;

упразднение всех отборных рот, как противных равенству.

За четыре или пять дней до этого гренадеры Сен-Жак-л'Опиталь пришли заявить Национальному собранию, что, поскольку отборные корпуса возбуждают зависть, настало время отменить все эти различия. Оратор, соединяя жест со словами и сам себя разжалуя, сорвал свои эполеты; растоптав ногами свою медвежью шапку, он надел красный колпак. Этому примеру последовали 5 и 6 августа другие лица, явившиеся требовать упразднения гренадерских рот, в состав которых они сами входили. Словами о бескорыстии, великодушии, равенстве перед законом всегда находятся простаки, восхищённые возможностью щегольнуть прекрасными чувствами и придать себе значение, которого иначе они не могли бы приобрести[48].

Фактически дезорганизовав отборные роты национальной гвардии, якобинские вожаки сумели ещё ввести в ряды всех рот новые элементы, благоприятные их замыслам.

Под предлогом заполнения пустот, оставленных храбрыми национальными гвардейцами, уходившими на границу, они призвали на обычную службу толпу граждан, не внесённых в списки, и вооружили их пиками. Более того, федераты, на которых рассчитывали и которых под разными предлогами удерживали в Париже посредством сборов, производившихся у якобинцев и в самых революционных секциях, были включены