Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

большинством главных адептов, каких демагогия насчитывала в Париже, лишь весьма умеренно понравился якобинцам. В тот же вечер на заседании клуба поведение Собрания было обличено как оскорбление, нанесённое коммуне и просителям.

IX

Недовольство парижских революционеров стало ещё более острым, их упрёки — ещё более пылкими, когда они узнали, что Собрание только что отменило постановление секции Моконсей, которая внесла новую закваску раздора в и без того ожесточённую ссору.

Хотя эта секция была одной из первых, пославших своих комиссаров в ратушу, и таким образом участвовала в составлении коллективного адреса, принесённого Петионом к решётке Собрания, она захотела отличиться дерзким шагом и опубликовала следующее постановление[32]:

«...... Принимая во внимание, что невозможно спасти свободу посредством конституции..... что нельзя признать конституцию выражением общей воли..... что Людовик XVI потерял доверие нации,

объявляет вследствие этого самым подлинным и самым торжественным образом всем своим братьям, что она более не признаёт Людовика XVI королём французов; объявляет, что, возобновляя столь дорогую её сердцу клятву жить и умереть свободной и быть верной нации, она отрекается от остальных своих клятв, как исторгнутых обманом у общественного доверия;

постановляет также, что в ближайшее воскресенье, 5 августа, она в полном составе явится в Национальное собрание, чтобы сообщить ему эту декларацию, и что, смотря по тому, что решит Собрание, она будет действовать, будучи готова скорее похоронить себя под развалинами свободы, чем подчиниться деспотизму королей;

постановляет, наконец, что она пригласит сорок семь остальных секций и все коммуны департамента Парижа присоединиться к её декларации и собраться вместе с нею 5 августа, в одиннадцать часов утра, чтобы представить её в лоне Законодательного корпуса».

Это постановление сопровождалось адресом ко всем гражданам Парижа, в котором стихи более или менее приятно перемешивались с прозой; ибо, как нам ещё не раз придётся отмечать, революционеры этой эпохи питали к поэзии совершенно особый культ. Но часто что это была за поэзия!

«Святейший долг, любезнейший закон —

Забыть закон, чтоб родину спасти.

Соединимся все, чтобы произнести низложение этого жестокого короля; скажем единодушно: Людовик XVI больше не король французов.

Людовик XVI предан самому унизительному осуждению: все части империи с негодованием отвергают его, но ни одна из них не выразила достаточно своё мнение...

Посему секция Моконсей объявляет всем частям суверена, что, выражая общее желание, она не признаёт более Людовика XVI королём французов; что она отрекается от клятвы, данной ему в верности, как исторгнутой у неё обманом:

Клятвопреступление — добродетель, когда карается преступление.

Граждане, подражайте нашему примеру: тирания рушится, и Франция спасена навсегда.

Общий сбор — на бульваре Мадлен-Сент-Оноре»[33].

Постановление Моконсей было воспроизведено тотчас по появлении несколькими демагогическими листками. Карра заявил со своей обычной наглостью, что к нему присоединилось подавляющее большинство секций. Ничего не было более ложного; но какое значение имела для этого полусумасшедшего бумагомарателя одной ложью больше или меньше[34]? Зато другие журналисты, хотя и далеко продвинувшиеся в движении, в частности Бриссо в «Патриот франсэ» и Кондорсе в «Хроник де Пари», поспешили отречься от слишком дерзкой секции.

«Восстание, — говорил последний, — есть последнее средство угнетённых народов; оно является священным долгом, когда у них нет иного способа спастись; но народ, у которого есть представители, остающиеся верными, и который через их посредство всегда может предлагать и даже определять спасительные меры, требуемые обстоятельствами, сам бежит к своей гибели, если предпочитает этим средствам действия, умеряемым законом, средства, одна незаконность которых способна погубить весь плод».

Моконсей разослала комиссаров по всем секциям, чтобы разносить своё постановление и собирать присоединения; но их в общем принимали очень плохо. Ботанический сад отказался обсуждать; Мирабо сделал то же; на Новом мосту назначили шесть комиссаров, которым поручили донести общественному обвинителю на зачинщиков и сторонников этих постановлений, стремящихся поднять народ против конституционных властей. Различные другие секции, в частности Арсенал и Библиотека, избрали делегатов с поручением протестовать перед Законодательным корпусом против столь преступного предприятия.

На утреннем заседании 4 августа постановление Моконсей было обличено несколькими депутатами. Руйе заявил, что только слабость, проявленная до сих пор Собранием, могла внушить подобную дерзость:

«Если этой дерзости не будет противопоставлен во имя закона непреодолимый барьер, самые влиятельные органы государства станут один за другим узурпировать национальный суверенитет; дело скоро дойдёт до того, что представителям народа предложат удалиться из их зала и уступить место другим лицам, не имеющим никакого поручения, никаких полномочий».

Руйе заключил требованием аннулирования постановления секции Моконсей. Сам Камбон, во имя единства и неделимости национального суверенитета, требует, чтобы чрезвычайная комиссия немедленно сделала доклад об этом постановлении. Камбона нельзя было заподозрить в модерантизме, ибо он принадлежал к крайней левой; поэтому его предложение принимается единогласно[35].

Пока Собрание ждёт доклада двадцати одного, граждане секции Гравилье под предлогом внесения патриотического дара предстают у решётки и требуют предания короля суду. Их адрес заканчивался так:

«Законодатели, мы ещё оставляем вам честь спасти отечество; но если вы откажетесь его спасти, нам придётся решиться спасать его самим».

Жирарден бежит на трибуну, требует напечатания этого адреса, «ибо полезно, — говорит он, — чтобы наши сограждане знали, что одна секция столицы соблаговоляет позволить Законодательному корпусу спасти империю...

Нужно наконец, — добавляет он среди перерывов, — чтобы Национальное собрание заставило уважать суверенитет народа или сумело погибнуть под ударами мятежников».

На крайней левой ропщут. Справа отвечают: «Да, да, мы скорее умрём, чем позволим господствовать над собой мятежникам». Но на трибуне появляется Верньо; он пришёл прочитать доклад чрезвычайной комиссии о постановлении Моконсей и предложить следующий декрет:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что суверенитет принадлежит всему народу, а не одной части народа; что не было бы более ни правительства, ни конституции, что страна была бы отдана всем беспорядкам анархии и гражданских раздоров, если бы каждая отдельная секция империи могла постановлять, что она сама освобождается от той части своих клятв, которая ей неугодна, и отказывать в повиновении тем законам или тем конституционным властям, которых она более не желает признавать;

принимая во внимание, что, если лишь пылкая любовь к свободе побудила граждан секции Моконсей принять решение, или постановление, разосланное ими другим секциям, тем не менее для общественного порядка важно пресекать уклонения, которые могли бы иметь самые пагубные последствия,

декретирует, что налицо срочность.

Национальное собрание, декретировав срочность, аннулирует как неконституционные решение, или постановление секции Моконсей, приглашает всех граждан заключать своё усердие в пределы закона и остерегаться происков тех, кто его нарушением пытается поставить под угрозу общественное спокойствие и саму свободу».

Порицание Верньо и его друзей было, как видно, сильно смягчено по форме; дерзость секции Моконсей объяснялась, если не извинялась, её пылкой любовью к свободе; но всё же это было порицание, и это порицание налагалось левой. Декрет был