Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

основанием Эль-Токуйо; в состав войска входило девяносто европейцев и более тысячи взятых в рабство коренных жителей. Их сопровождало более двухсот лошадей, несколько охотничьих псов, а также 200 овец, 80 коров, 50 коз, «несколько ослов и свиней». В базовом лагере Галеотто Чей и другие конкистадоры разводили овец, свиней, коров и домашнюю птицу, поскольку они не могли представить себе жизнь без регулярного употребления в пищу мяса, а также без яиц и сыра, ведь, принимая во внимание дефицит этих продуктов, их можно было продать другим поселенцам и получить неплохой доход; деньги шли на финансирование последующих экспедиций. Чей рассуждал о несоответствии своего аристократического происхождения занятию скотоводством. Несмотря на изначальное отвращение к ранам животных, он «научился смазывать и врачевать их», ибо «нет лучшего учителя, чем надобность»[395]. Задача и правда была не из легких: животные страдали от открытых ран, кишевших личинками насекомых, к тому же они нередко становились жертвами ягуаров или тонули, когда перевозившее их через реку каноэ вдруг переворачивалось[396].

Опыт трех десятилетий пребывания в Карибском регионе и на Тьерра-Фирме определял, каким образом в дальнейшем конкистадоры основывали свои поселения. Несмотря на локальные отличия, «культура животноводства оказала воздействие на все колониальное общество» и, как пишет Рио-Морено, «во многих районах стала важнее и устойчивее, чем добыча полезных ископаемых»[397]. Порой конкистадоры строили себе ранчо еще до того, как было окончено завоевание территории и установлен полный политический контроль над ней. В тропическом поясе преобладал крупный рогатый скот, а в более прохладных высокогорных зонах чаще разводили овец, тогда как козы и свиньи преобладали преимущественно на сухих равнинах Перу[398]. В Бразилию крупный рогатый скот прибыл из Кабо-Верде в 1532 году, одновременно с появлением там плантаций сахарного тростника, основанных Мартином Альфонсо де Соузой[399]. Впоследствии конкистадоры точно так же внедрили экстрактивистский режим в более поздние американские поселения, где добыча полезных ископаемых, а затем и экспорт монокультур вроде сахарного тростника зависели от скота. Рудники Перу и Новой Испании всецело полагались на скотоводство. Инвентарь смазывали салом, ртуть держали в мехах из овчины, рабы-туземцы ели свинину и одевались в одежду из грубой шерстяной ткани, лошади перевозили руду, а седла для верховой езды делали из коровьих шкур. Добыча полезных ископаемых была неразрывно связана с животноводческим хозяйством.

Много лет назад историк Хосе Миранда отметил, что в Новой Испании «ни одна отрасль, за исключением добычи полезных ископаемых, не представляла для испанцев такого интереса, как скотоводство»[400]. В 1521 году конкистадор Грегорио Вильялобос первым привез скот в Новую Испанию[401]. Кортес сразу же завладел обширными землями под свое marquesado (поместье). Для своей энкомьенды[402] он выбирал прежде всего те участки, которые лучше подходили для разведения скота, присвоив себе право раздавать остальным конкистадорам разрешения заниматься животноводством, прежде чем эта обязанность перешла к cabildo (городскому совету) Мехико. В 1536 году вице-король взял под свой контроль установившуюся в Карибском регионе систему распределения mercedes (дарственных, или разрешений) на estancias (поместья), хотя часто они служили всего лишь подтверждением прав конкистадоров на захваченные ими земли. Как писал Франсуа Шевалье, в 1540-е годы «скот подобно приливной волне хлынул на северные равнины и теплые зоны прерий вдоль побережий»[403]. К 1555 году в долине Толука насчитывалось 60 ранчо и более 150 000 коров и лошадей, которые, по словам представителей двора, принадлежали «сильным мира сего, как, впрочем, и нескольким сановникам его величества», и среди них были такие, чьи стада исчислялись десятками тысяч голов. Самый значимый этап распространения скота пришелся на конец XVI – начало XVII столетия, когда подъем в добывающей отрасли подпитывал спрос на мясо (свиней и коров), жир (коров) и шерсть (овец). Подсчитано, что к 1620 году переселенцам в Новую Испанию официально выделили территории площадью более 54 000 кв. км под разведение крупного рогатого скота и более 30 000 кв. км под овец и коз[404].

Идея экспорта животноводства из Европы завладела умами конкистадоров в тот самый миг, когда воображение нарисовало им пастбища на месте «пустых» саванн. Сам замысел был навеян тысячелетней историей развития животноводства в Евразии, но экспорт этой отрасли сельского хозяйства в колониальную Америку превратил ее в экстрактивистсткую индустрию. О ее экстрактивистском характере можно судить по некрополитическому пренебрежению жизнью животных и растений, которое было тесно связано с лишением коренного населения прав на землю, труд и жизнь. Отчетливее всего это проявилось в том, какое место мясо занимало в рационе самих колонистов и порабощенных ими народов. Тех, кто прибывал сюда из Европы, поражала низкая цена на мясо, дешевизне которого способствовал не только стремительный рост поголовья скота, но и статус основного продукта питания как для рабов, так и для их владельцев. Добыча золота в центральных районах Сибао и Сан-Кристобаля велась силами туземных рабочих, а их кормили свининой[405]. То же самое относится и к представителям народов таино, чей труд эксплуатировали через систему испанской энкомьенды: по некоторым подсчетам, в это десятилетие селение из трехсот жителей-таино ежегодно потребляло по меньшей мере 500 свиней; если, по самым скромным предположениям, свинья весила около 90 килограммов, то ежегодное потребление мяса составляло более 140 килограммов на душу населения.

Разведение крупного рогатого скота тоже служит примером трансформации животноводства в экстрактивистский режим. Поскольку продажа коровьих шкур в Европу приносила хороший доход, а население было настолько малочисленным, что не могло съесть все мясо, то коров (особенно одичавших) часто забивали прямо на пастбищах, а не на скотобойнях. Новое орудие, применяемое в Америке для убийства скота, отражает экстрактивистскую, некрополитическую логику колониального животноводческого комплекса. Desjarretadera – длинный шест с серповидным лезвием на конце – позволял пастухам, не спешиваясь, desjarretar (перерезать корове или быку сухожилия на задней ноге). После этого пастух мог зарезать рухнувшее животное на месте, снять с него шкуру и оставить тушу гнить или становиться добычей стервятников. На Эспаньоле это орудие запретили – впрочем, без особого успеха – в 1528 году, а в Новой Испании в 1574-м, поскольку считалось, что его использование приводит к истреблению стада и позволяет пастухам вести незаконную торговлю шкурами[406]. Бессмысленное убийство коров при помощи этого инструмента поражало путешественников из Европы не меньше, чем ничем не ограниченное потребление мяса. Оно означало существенное отклонение от европейской традиции, где животноводство преследовало целью получить мясо и бережно использовать все части тела животного.

Экстрактивистское скотоводство, с одной стороны, ознаменовалось неограниченным убийством животных, а с другой – угнетением коренных жителей и афроамериканцев, которые уже не владели собственным трудом, землей, а часто и жизнью[407]. Европейские колонии в Америке отличались от Европы Средних веков и раннего Нового времени