Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

с переселенцами из Европы – была хрестоматийной. Добывать столь желанные драгоценные металлы из недр Америки оказалось невозможно без участия скота, а поскольку во многих районах рудники быстро оскудели, животноводство нередко становилось новой отраслью экстрактивизма, заменяя собой добычу полезных ископаемых и поддерживая такие отрасли, как работорговля и возделывание сельскохозяйственных культур вроде сахара.

В XV веке успешная адаптация животноводства к условиям Indias occidentales (Вест-Индии) вовсе не казалась такой уж неизбежной. Перевезти сухопутных животных через Атлантический океан – задача не из легких: водное пространство между Андалусией и Канарскими островами в народе прозвали «заливом кобылиц» из-за большого количества лошадей, которые умирали в дороге и которых потом выбрасывали за борт. Подсчитано, что всего половина из тех коров, что поднялись на корабль на восточном побережье Атлантики, добиралась живой до Карибских островов, а показатели смертности овец во время трансатлантического плавания были и того выше, достигая от 50 до 75 % голов[380]. По прибытии нужно было помочь животным акклиматизироваться в тропических условиях, что изначально давалось тяжело, несмотря на все усилия первых колонизаторов, среди которых особо выделялся сын Христофора Колумба. В одном из донесений говорится, что «трава повсюду на этой земле так высока, что роса губит» овец[381]. Ничуть не лучше дела обстояли, когда сюда впервые привезли крупный рогатый скот[382]. Тем не менее в 1498 году очевидцы сообщали, что свиней на Эспаньоле «не счесть», хотя порой их поголовье и терпит огромные потери из-за ураганов и нападений хищных собак, которых становится все больше и больше[383]. Когда в 1502 году на остров прибыл новый губернатор Николас де Овандо (привезя с собой 2500 переселенцев, включая конкистадора Бартоломе де лас Касаса, а вместе с ними коров и лошадей из Андалусии и коз и свиней с Канарских остовов), он обнаружил здесь зачаточное колониальное общество, построенное главным образом на симбиозе золотодобычи и сельского хозяйства. Жители северного и южного побережий разводили куриц и свиней на продажу, чтобы поддерживать работу рудников в центральной части островов. История успеха началась с куриц и свиней благодаря их способности хорошо приживаться в любой среде и стремительным темпам размножения[384]. В первые годы XVI века подавляющее большинство переселенцев, живших вдали от рудников, занимались разведением свиней[385]. Деньги в это вкладывал даже Овандо (запомнившийся особой жестокостью по отношению к коренному населению): к окончанию своего срока в 1509 году он владел шестью свиноводческими ранчо по всему острову[386].

Новый этап начался, когда скот перестал быть придатком рудников и стал самостоятельным объектом экстрактивистской экономики. Теперь животноводство поддерживало уже не экстрактивистскую индустрию золотодобычи, а экстрактивистскую индустрию грабежа, порабощения и колонизаторских походов. Эта перемена произошла на Эспаньоле к концу первого десятилетия XVI века, после того как запасы золота иссякли, а численность коренного населения катастрофически сократилась, что вынудило поселенцев покинуть остров в поисках новых земель и добычи. К 1520-м главным товаром на Эспаньоле стал скот. Разведение лошадей и крупного рогатого скота, а порой и овец в юго-восточной части острова начало приносить доход. Из импортера скота Эспаньола превратилась в его экспортера. Лошадей отсюда отправляли даже в Испанию; кроме того, с Антильских островов поставляли свиней для обеспечения испанской экспансии вглубь материка[387]. Между 1511 и 1520 годами фермеры Эспаньолы нашли новые рынки сбыта в недавно возникших колониях[388]. Они обменивали свиней, мясо и лошадей на обращенных в рабство туземцев и полезные ископаемые, захваченные на соседних островах и на материке – сначала на Больших Антильских островах, затем в Новой Испании и в Центральной Америке, после в Тьерра-Фирме и наконец во внутренних районах Перу и Колумбии. По словам историка Хусто Лукаса дель Рио-Морено, стоило только конкистадорам собраться в очередной завоевательный поход, как цены на скот тут же взлетали, «просто ввиду предстоящего пополнения средств обмена – рабов и слитков золота, – которыми передовые отряды расплачивались за [него]»[389].

В 1530-е годы на Эспаньоле начался новый этап животноводческого экстрактивизма. Основой товарооборота на острове стал скот, а точнее, его шкуры, экспортируемые в Испанию. Экспорт свинины и скота с Эспаньолы сохранял за собой важное значение до второй половины XVI века, но к концу столетия первое место занял вывоз шкур. К середине 1550-х остров экспортировал более 30 000 шкур в год[390]. Как и в Европе, крупнейшие стада были сосредоточены в руках относительно небольшой группы владельцев. Самые влиятельные и преуспевающие колонисты активно инвестировали в животноводство, что неудивительно, принимая во внимание то, какой властью и влиянием пользовались в Кастилии владельцы овец и крупного рогатого скота. Одним из первых крупных владельцев ранчо на Эспаньоле стал сын Христофора Колумба Диего. В 1526 году Родриго де Бастидас, который позже основал на завоеванных землях город Санта-Марта (Колумбия), уже владел девятью стадами крупного рогатого скота с совокупным поголовьем 8000 животных и несколькими отарами овец[391]. Долгое время разведение скота оставалось более надежным занятием, чем добыча полезных ископаемых; оглядываясь назад, Лас Касас отмечал, что первыми из поселенцев «разбогатели те, кто вкладывал деньги в животноводство, а не в добычу золота», – такого же мнения придерживаются и современные историки[392]. Вскоре симбиотические отношения возникли между скотоводством и выращиванием сахарного тростника, поскольку доходы от продажи шкур шли на приобретение дорогостоящего оборудования для производства сахара, а необходимую для его работы энергию в основном вырабатывали животные.

Когда скот достаточно прижился в других районах Америки, экспорт с Эспаньолы по понятным причинам прекратился: на Больших Антильских островах – к началу 1520-х годов, в Новой Испании и Центральной Америке – к середине 1530-х, на Тьерра-Фирме – в 1540-х, а в глубинных районах Перу и Колумбии только к 1560-м из-за продолжительных завоевательных кампаний[393]. Тем не менее различия в хронологии и многообразие природной среды не исключали сходств: развитие животноводства на широких просторах Северной и Южной Америки объединено общими чертами. В последующие годы и столетия все новые и новые поколения конкистадоров-поселенцев по всей Америке совершенствовали стратегии, основанные на предыдущем опыте и устройстве, которые привели к взрывному росту доходов и процветанию животных на Эспаньоле.

В самом начале завоевания конкистадоры испытали на себе, что такое голод, поэтому брать с собой в походы куриц, свиней, а иногда даже овец и коров не просто вошло у них в привычку, но стало обязательным условием. Благодаря способности быстро адаптироваться к новой пище и условиям обитания свиньи приобрели особо важное значение на первых этапах освоения территорий. В XVI веке было заведено, отправляясь в военный поход, брать с собой свиней[394]. Галеотто Чей во всех подробностях описывал, какую роль скот играл в жизни базового лагеря во время военных кампаний. Он участвовал в походе 1545 года, который закончился