Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

посылать доверенных лиц к самым близким из уже уехавших друзей, рекомендуя им благоразумие и воздержание. Людовик XVI не только в прокламациях приказывал офицерам оставаться на своих постах, но ещё писал своим братьям конфиденциальные письма, заклиная их сидеть спокойно; те не обращали на них никакого внимания, заявляя, что считают их вырванными силой у короля, находящегося в плену у своих подданных[26].

Напрасно Учредительное собрание, а после него Законодательное собрание нагромождали против эмиграции все громы своих декретов; напрасно Законодательное собрание обратило к Месье, брату короля, последнее предостережение[27]; напрасно оно предало его верховному национальному суду как первейшего преступника против нации. Бравада и бахвальство вожаков эмиграции лишь возрастали. Впрочем, они добились своего: они заставили вооружившуюся Европу объявить войну не на жизнь, а на смерть французской революции. Акт, подписанный герцогом Брауншвейгским, был, очевидно, написан под их диктовку.

VII

Людовик XVI, получивший первый экземпляр манифеста 28 июля (он был датирован в Кобленце 25-м числом), несколько дней колебался, какого поведения держаться в столь трудных обстоятельствах. Должен ли он был решительно порвать со своими страшными друзьями из эмиграции, которые не пожелали слушать ни его приказов, ни его просьб, и, следуя совету, данному ему министром юстиции Дежоли, сам явиться в Собрание, громко отречься там от иностранных государей, выдающих себя за мстителей за его ссоры и намеревающихся вторгнуться в его королевство во имя его и для восстановления его власти? Но другие министры, поддержанные королевой, воспротивились этому предложению, ссылаясь на то, что королевское величие не может подвергать себя улюлюканью трибун. Поэтому Людовик XVI ограничился тем, что послал 3 августа Собранию послание, в котором сообщал ему о манифесте герцога Брауншвейгского, выражая при этом сомнение в его подлинности, ибо официального сообщения о нём он ещё не получил[28].

«Я принёс на трон миролюбивые чувства, — говорилось в этом послании; — мои прежние министры знают, какие усилия я делал, чтобы избежать войны... Но я уступил единодушному мнению моего совета, явно выраженному желанию значительной части нации, неоднократно высказанному Национальным собранием. Когда война была объявлена, я не пренебрегал никакими средствами, чтобы обеспечить её успех».

Эти первые фразы пробуждают гнев левой.

«Я принял конституцию; большинство нации её желало, я видел, что оно полагает в ней своё счастье, и это счастье с тех пор составляет единственное занятие моей жизни; я поставил себе законом быть ей верным...»

Новый ропот.

«Никогда не увидят, чтобы я поступался славой или интересами нации, принимал закон от иностранцев или от какой-либо партии... Я буду до последнего вздоха отстаивать национальную независимость...»

Собрание хранит молчание; оно хранит молчание и тогда, когда слышит о личных опасностях короля, и ни один голос не отвечает сочувствием, когда монарх, кажется, молит о малейшем знаке взаимности у любви своего народа[29].

Несколько членов правой требуют напечатания и рассылки по восьмидесяти трём департаментам и в армию — почестей, которые так часто оказывались ничтожнейшей петиции; но Лакруа, Дюко, Иснар встают один за другим, требуя, чтобы королевское послание было попросту отослано в чрезвычайную комиссию.

«Что сделал король, — восклицает Иснар, — чтобы остановить план контрреволюции, покрывающий Францию и разветвляющийся по иностранным дворам? Ничего. — Для кого вооружаются дворы? Для него. — Чего они от нас требуют? Восстановления его абсолютной власти, его деспотизма». После этого яростного вступления пылкий жирондист последовательно обвиняет короля в покровительстве мятежному дворянству, в том, что он держит в своей капелле самых непокорных священников, что два месяца отказывался принимать меры против эмигрантов, против внешних и внутренних изменников; что поддерживал административные органы, нарушавшие конституцию; что позволил армии и её начальнику совещаться; что прогнал достойных министров; что дезорганизует государство, не пополняя свой кабинет и беспрестанно меняя его членов; что ничего не сделал против своих родственников-принцев, побудивших коалицию выступить против Франции.

Продолжая свою лихорадочную аргументацию, Иснар перечисляет претензии левой: коалиция, известная уже более года, не была разоблачена; никаких шагов для приобретения союзников; подлинная численность наших армий скрывалась в момент войны; затем, когда война была объявлена, армия во всём нуждалась; набор войск, закупка и изготовление оружия затруднялись; лагерь в Суассоне дезорганизован; военные планы предательски составлены; Брабант покинут и даже сожжён нашими войсками.

«Наконец, — восклицает в заключение представитель Вара, — можно подумать, что король французов мстит огнём венскому двору за бельгийское восстание, а король Венгерский мстит мечом двору Тюильри за французское восстание».

«Вот, господа, факты, совершенно противоречащие письму короля и препятствующие его напечатанию».

VIII

Иснар, произнося эту пламенную филиппику, вероятно, хотел подготовить Собрание к театральному ходу, который Петион во главе многочисленной депутации должен был, согласно своим обещаниям, осуществить в условленные день и час.

Действительно, едва оратор сошёл с трибуны, как мэр Парижа появляется у решётки, чтобы прочитать петицию, которая уже три дня составлялась в ратуше в демагогическом синедрионе под председательством Колло д'Эрбуа и из комиссаров сорока восьми секций, снабжённых более или менее правильными полномочиями.

Просители[30] изобличали перед Собранием главу исполнительной власти и требовали его низложения. «Народ, без сомнения, вправе негодовать на него; но язык гнева не приличествует людям сильным. Вынужденные Людовиком XVI обвинять его перед вами и перед всей Францией, мы будем обвинять его без горечи, но и без малодушных послаблений. Самые почтенные страсти должны умолкнуть, когда речь идёт о спасении государства».

Затем следовало перечисление измен монарха, благодеяний, которыми нация его осыпала и которые обратились против неё; внутренних и внешних опасностей, вызванных роялистами.

«Людовик XVI отделил свои интересы от интересов нации, и мы отделяем их, как и он. Не воспротивившись никаким формальным актом врагам внешним и внутренним, своим поведением он явил формальный и непрерывный акт неповиновения конституции. Пока у нас будет подобный король, свобода не может утвердиться, а мы хотим остаться свободными. По остатку снисходительности мы желали бы иметь возможность просить вас об отрешении Людовика XVI, пока существует опасность отечества; но конституция этому противится. Людовик XVI беспрестанно ссылается на конституцию; мы в свою очередь ссылаемся на неё и требуем его низложения.

Когда эта великая мера будет принята, поскольку весьма сомнительно, чтобы нация могла доверять нынешней династии, мы требуем, чтобы министры, несущие солидарную ответственность, назначенные Национальным собранием, но вне его состава, согласно конституционному закону, назначенные голосованием свободных людей, во всеуслышание, временно осуществляли исполнительную власть, пока воля народа, нашего и вашего государя, не будет широко выражена в национальном Конвенте, как только безопасность государства это позволит»[31].

Собрание с некоторым нетерпением выслушало Петиона и делегатов секций, дававших ему советы или, вернее, приказы. Поэтому оно отослало их адрес в чрезвычайную комиссию без всякого обсуждения и закрыло заседание.

Такой образ действий по отношению к петиции, столь старательно выработанной