Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

Илл. 3.1. Manuscripto del aperreamiento («О растерзании собаками»). Национальная библиотека Франции

Несмотря на чудовищное насилие, орудием которого стали животные-вассалы, в долгосрочной перспективе именно скотоводство сыграло важную роль в завоевании и покорении коренного населения Америки. С первых дней своего присутствия на Эспаньоле европейцы активно использовали скотоводство как инструмент насаждения колониального режима, основанного на принудительном отчуждении земли, ресурсов и физической силы у туземцев и выходцев из Африки[363]. Так было во время колониального правления, так остается и по сей день, поскольку теперь коренные американцы борются, защищая свою жизнь и свои земли от экстрактивистских режимов. Навязывание европейских моделей взаимодействия трансформировало Америку, но то же самое можно сказать и о самих этих моделях: и охота, и скотоводство претерпели сильные изменения после внедрения в заокеанских колониях. Животноводство служило опорой для изъятия трудовых и жизненных ресурсов у коренного населения.

С тех пор как Альфред Кросби опубликовал «Колумбов обмен», стремительное распространение европейского скота принято объяснять неким побочным эффектом того, что животные из Старого Света вдруг очутились на «девственных» пастбищах. Свидетели той эпохи тоже обратили внимание на это явление. Они восхищались тем, как пышно разрастаются европейские стада на американских землях. Пьетро Мартире упоминал внушительные размеры животных в провинции Дарьен (Панама), где быки напоминали по размеру слонов, а свиньи мулов. В 1511 году он писал, что «кони, свиньи и быки быстро растут и достигают бо́льших размеров», чем в Европе[364]. Колонисты с Эспаньолы сообщали, что мясо имеет иной вкус, поскольку «трава тут высокая, будто пшеница в поле… коровы делаются необычайно тучными, но мясо теряет вкус; мышцы у них становятся дряблыми», зато «со свиньями дела обстоят иначе: они здоровы, и вкус у мяса отменный. Должно быть, все это благодаря здешним фруктам, которые они с жадностью поглощают». Численность поголовья увеличивалась. В 1518 году один сановник писал, что на Эспаньоле «скот пребывает в изобилии и чудесно преумножается». И, немного преувеличивая, развивал свою мысль: «Телята, которые сосут мать, уже могут зачать, коровы многажды приносят по два, а то и по три теленка, все вокруг растет и ничто не умирает»[365]. Большое впечатление на поселенцев производило не только увеличение поголовья, но и размеры самих животных[366]. К середине XVI века по просторам двух Америк бродили миллионы млекопитающих, и свой род они вели от коз, коров, овец, свиней и лошадей, одомашненных в Европе за предшествующие тысячелетия. Их стада были сосредоточены на равнинах Антильских островов, вдоль побережья и на высокогорных плато Южной Америки, на территории Центральной Америки и в Мексике. В середине XVI века Овьедо писал, что поголовье коров «ныне стало несметным», отчего иные стада достигают редких для Европы размеров в 10 000 или даже 18 000 – 20 000 голов, как «у вдовы Диего Солано» на Эспаньоле, или «25 000 и более», как у епископа Венесуэлы[367]. К середине XVI века стада Кортеса с двух его ранчо на перешейке Теуантепек насчитывали более 12 000 голов[368]. Согласно оценкам, всего за несколько лет поголовье овец в долине Мескиталь, расположенной в 60 километрах к северу от Мехико, выросло в четыре раза и к 1565 году составило около двух миллионов голов[369]. Когда в конце XVI века один французский путешественник попал на Центральное плоскогорье, на него произвели впечатление «обширные плоские равнины, которые простираются до самого горизонта и усеяны превеликим множеством скота», и поразило, что стадо в 10 000 голов может принадлежать одному владельцу[370]. Когда в 1549 году, спустя 17 лет после основания здесь первой колонии, в Бразилию прибыли миссионеры-иезуиты, поголовье коз, овец, свиней, коров и домашней птицы стремительно росло. К концу XVI столетия стада в тысячу голов встречались сплошь и рядом[371].

Резкий прирост поголовья скота отразился на состоянии местной экологии. Одичавшие собаки внесли свой вклад в сокращение популяции грызунов на Больших Антильских островах, а к 1520-м вымерло несколько видов, обитавших на Эспаньоле[372]. Некоторые из коренных обитателей обрадовались новым соседям: европейский скот пришелся по вкусу таким плотоядным, как ягуары, койоты и опоссумы. Овьедо восхищался, с какой прожорливостью и рвением последние обезглавливают цыплят и пьют из них кровь: «В Дариене один из этих churchas[373] за ночь обезглавил 14 моих кур, и, по правде говоря, даже мне не требуется столько птицы для полного удовлетворения за один день»[374]. В конце XVI века колониальное правительство Каракаса сообщало об «опасных» ягуарах, которые «нападают на весь крупный и мелкий скот и убивают индейцев, проникая за этим к ним домой»[375]. Ягуары стали чаще набрасываться на людей, поскольку те теперь чаще оказывались в непосредственной близости от скота[376]. Появление новых животных привело к изменению флоры. Там, где раньше были саванны, теперь росли деревья. На Эспаньоле огромное поголовье свиней стало причиной появления молодого леса на месте лугов: животным полюбились плоды дерева jobo (момбин), и они разнесли их косточки в испражнениях по всему острову. Коровы тоже внесли свою лепту в обновление ландшафта, распространяя заросли гуавы[377].

И все же концепция Колумбова обмена с ее упором на автономное воздействие новой «биоты» имеет свои недостатки[378]. Наиболее радикально настроенные ученые, похоже, считают, что колонисты, «поборники окружающей среды», восстановили экологию, которая пострадала от рук коренного населения, чье сельское хозяйство «нарушило растительный покров» и «испытывало природу на прочность». Такие исследователи утверждают, что к прибытию испанцев «высокая численность населения постоянно испытывала природу на прочность, а местное сельское хозяйство периодически нарушало растительный покров и становилось причиной эрозии почвы из-за расположенных на склонах гор пашен. Когда в XVI веке после череды эпидемий численность коренного населения снизилась, растительность заполнила покинутые поля и стабилизировала склоны. Только тогда испанские отары и стада обрели такие размеры; благодаря бережному обращению с природой… перевыпас случался редко. Принимая все это во внимание, можно сказать, что скот совершенно неповинен в мгновенной, повсеместной деградации окружающей среды»[379]. Но изъян содержится даже во взвешенной работе самого Кросби: он рассматривает рост популяций копытных и сокращение численности коренного населения как две разные и независимые друг от друга стороны Колумбова обмена. Более того, Кросби и многие его последователи оценивают экологические изменения как универсальное явление, не признавая, что они по-своему отражаются на разных социальных группах. Было бы ошибкой видеть в трансформации экосистем Америки, включая распространение экзогенных и исчезновение местных видов, неизбежный результат естественного процесса. Воздействие, оказанное растущим поголовьем европейского скота, необходимо рассматривать в рамках концепции экстрактивизма.

Роль животноводства в развитии колоний на острове Эспаньола – этот регион первым столкнулся