Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

бросается на него, хватает за руку и грозным голосом кричит: «По какому праву, гражданин Марат, пришел ты оскорблять наших женщин и сестер?» Жест и взгляд трагика заставляют посланника демагогии отступить; полагая, что его личная безопасность может быть под угрозой, если он останется дольше среди этой своры контрреволюционеров, он спешит к выходу. Его два приспешника за все время этой сцены не проронили ни слова; но их смущенный вид достаточно показывал, что они чувствуют всю нелепость и неуместность положения, в которое их втянул их ужасный коллега. Поэтому они поспешно следуют за ним в его благоразумном отступлении. Приятель и друг хозяина дома, веселый Дюгазон, хватает кадильницу с духами и провожает трех якобинцев, очищая воздух, который, по его словам, они отравили своим зловонным дыханием. Праздник продолжается; но он еще не закончился, а Париж уже проснулся, услышав, как разносчики газеты Марата кричат на всех улицах: «Великий заговор, раскрытый Другом народа! Большое сборище жирондистов и контрреволюционеров у Тальма!»

В девять часов утра, с открытием бюро Конвента, Марат бежит в Наблюдательный комитет Собрания, требует представления документов, присланных военным министром, проводит день, собирая сведения, вечером бежит к якобинцам, рассказывает сцену предыдущей ночи, заявляет, что Дюмурье и Шазо совершили ряд подлогов, чтобы превратить прусских дезертиров в эмигрантов. Бентаболь поддерживает его, разоблачая статью «Курьера департаментов», где Горса рассказал о неудаче Марата и позволил себе посмеяться над «Другом народа» за его счет. Страшный шум поднимается в пандемониуме на улице Сент-Оноре: одни поддерживают Марата и громят генерала, который осмелился плохо обойтись с делегатами всемогущего общества; другие, более политичные, находят, что Марат на этот раз выдвинул обвинения слишком легкомысленно, и намекают, что благоразумие советует не вступать в открытую борьбу с генералом-победителем, пользующимся огромной популярностью в армии и в стране. После очень оживленного обсуждения клуб расходится, ничего не решив¹.

IX

Марат не считает себя побежденным. На следующий день, 18-го, с открытия заседания Конвента, он устанавливается у подножия трибуны, чтобы занять ее, как только она освободится. Но он вынужден ждать, пока три министра, которые должны сообщить Собранию о предметах первостепенной важности, завершат свои выступления. Другие дела тщетно требуют срочных решений, Марат утверждает, что должен раскрыть факт величайшей важности:

«Возможно, — говорит он, — в этот момент заговор против меня вот-вот будет приведен в исполнение!»

Большинство разражается смехом, но Гора поддерживает Марата своими криками. Напрасно председатель, Лакруа, пытается обеспечить соблюдение регламента.

«Да! — восклицает «Друг народа», несмотря на ропот большей части Собрания, — да, заговоры плетутся; хитрые министры, вероломные генералы искажают документы, которые они нам присылают... Они обманули Собрание, чтобы вырвать у него кровавый декрет...»

— Как кровавый! Но это кровавый Марат говорит!... К порядку! К порядку! — кричат со всех сторон.

— Председатель, — отвечает оратор, — я требую от вас тишины; я, как и клика, которая меня прерывает, имею право быть услышанным.

— Я могу только дать вам слово, — отвечает Лакруа, — дать вам тишину я не могу.

Тем не менее на мгновение наступает тишина, и Марат пытается снова начать свою речь.

«Возмущенное общественное мнение восстает против насильственных мер, которые вы приняли против двух патриотических батальонов...» — Громкие протесты. «Неужели человек, подавленный вашими криками, должен быть более ревностным к вашей чести, чем вы сами?... — Оставьте нам это!» Марат объясняет, почему он счел нужным предпринять накануне и позавчера те знаменитые шаги по отношению к Дюмурье и Наблюдательному комитету. Он ходил в Военный комитет, даже в министерство, чтобы найти единственное вещественное доказательство по делу Ретеля — протокол муниципалитета. Ему его не предоставили, значит, его подменили; если нет, пусть его представят, и тогда увидят, что четыре дезертира были шпионами, которые пришли под наши знамена, чтобы предать нас и, возможно, вступить в заговор с генералом!... При этом прямом обвинении спасителя страны раздаются громкие протесты. Лакруа сдерживает их, отвечая перебивающим: «Поскольку Марат употребил слово "возможно", я не могу призвать его к порядку». «Я хочу говорить о генерале Шазо, — говорит Марат, — существует множество доносов на злоупотребления этого генерала». Затем он продолжает свою диатрибу среди все возрастающего шума. Со всех сторон требуют перехода к очередным делам. «Я знаю, — восклицает оратор, — что в этом собрании многие члены видят меня с неудовольствием». — «С презрением!» — «С ужасом!» — «Все, все!» Несколько депутатов угрожают ему жестом и голосом; «Друг народа» бросает следующую фразу одному из перебивавших: «Не знаю, наемный убийца ли Руайе, но если он надеялся низвести меня до своего уровня, пусть образумится; я принадлежу общественному спасению, я останусь на своем посту. Я говорю не как человек, не как гражданин, а как народный представитель. Мне угрожал гражданин Руайе, но если он предпримет против меня какие-либо насильственные действия, я отражу эти оскорбления как человек чести». Развивая эту новую тему, Марат пускается в перечисление своих гражданских заслуг, в бесстыдную похвалу собственной персоне. «Довольно, довольно!» — кричит почти всё Собрание; «пусть он говорит о генералах, раз уж хочет их оклеветать, но пусть перестанет говорить о себе; пусть не злоупотребляет нашим терпением». Председатель напоминает оратору о регламенте. Марат наконец заканчивает свою речь, требуя немедленного зачитывания протокола муниципалитета Ретеля и письма генерала Шазо.

Пока ищут документы, Руайе получает слово: «Удары, направленные против меня, — говорит он, — исходят из слишком низких побуждений, чтобы я обращал на них внимание. Если бы даже было правдой, что четыре человека, которых убили, были эмигрантами, оправдывало ли бы это батальон, который их уничтожил? Солдаты должны сражаться с эмигрантами, а головы их должны падать под топором правосудия».

Читают официальные документы, из которых следует, что четыре заключенных были четырьмя молодыми французами, дезертировавшими из полка императорских русских егерей, которые пришли встать под знамена Республики и которые фактически позавчера заключили контракт о вступлении в 10-й драгунский полк в Рокруа. Чтение этих документов, представленных докладчиком Ласурсом, производит на Собрание такое впечатление, что сам Марат считает нужным объяснить, что он никогда не намеревался оправдывать батальоны за то, что