Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

тот же день, трое из них завербовались в 10-й драгунский полк, а четвертый, бывший хирург, поступил в распоряжение генерала Шазо. Тот только что прибыл в этот город с двумя батальонами парижских добровольцев — «Моконсей» и «Республиканец». Знаменитый патриот Паллуа, командовавший последним батальоном, услышав о четырех дезертирах, под предлогом, что они могут оказаться эмигрантами, приказывает схватить их ночью своим людям, которых он называл своими «апостолами», подвергает их жестокому обращению и произносит следующие подлые слова: «Я обещал отправить в Париж четыре головы эмигрантов. Я пошлю ваши четыре головы, заспиртованные в свинцовых ящиках».

На следующее утро, в семь часов, депутация парижских добровольцев является к генералу Шазо и требует, чтобы четырех эмигрантов, обнаруженных Паллуа, судили немедленно. Шазо пытается уговорить бунтовщиков, собравшихся под окнами дома, который он занимает, и поддерживаемых своими делегатами криками; но ему отвечают: «Если генерал воспротивится нашему желанию, он сам будет отправлен!» Надеясь сделать диверсию бунту, Шазо объявляет, что враг показался в двух лье от Ретеля, и приказывает бить сбор. Но вместо того чтобы собраться под свои знамена, друзья Паллуа хватают четырех заключенных и разрывают их на куски прямо на площади Отель-де-Виля; затем они образуют круг вокруг трупов и танцуют карманьолу, крича: «Вот как надо обращаться с аристократами!»²

Узнав об этом убийстве, Дюмурье отправляет генералу Бернонвилю приказ собрать батальон федератов, известный как «Республиканец», вне деревни Лонуа, где он расквартирован; поставить его в центр каре из пехоты, артиллерии и кавалерии; заставить сдать оружие, пушки, мундиры и знамена, чтобы принудить его выдать виновных. Те должны быть отправлены со связанными руками и ногами в Париж; остальная часть батальона будет распущена и должна будет явиться перед своей секцией. Если будет оказано малейшее сопротивление, генерал Бернонвиль уполномочивается, после трехкратного повторения приказа подчиниться, применить силу и не щадить ни одного мятежника. Приказы главнокомандующего сопровождаются следующей прокламацией, предназначенной для зачитывания перед батальоном перед его роспуском:

«В главной квартире Вузье, 8 октября 1792 года, I года Республики¹.

Преступные люди, которых я не могу назвать ни гражданами, ни солдатами, вся Франция содрогается от ужасного преступления, которое вы только что совершили. Месть закона падет на ваши виновные головы. Сдайте оружие и подчинитесь, иначе вы будете преданы смерти без пощады.

Генерал-лейтенант Бернонвиль имеет приказ отправить вас в Париж под конвоем ста человек национальной жандармерии. Там вас будут судить. Если среди вас найдутся люди, у которых еще есть чувства, достойные Французской Республики, они сами назовут и выдадут каннибалов, которые подняли свои окровавленные руки на четырех несчастных прусских дезертиров, обесчестили Францию, осквернили наши победы. Но ни при каких обстоятельствах никто из вас не может иметь чести служить отечеству. Ибо те из вас, кто не является злодеями, — это трусы, не посмевшие противостоять преступлению. Ваши знамена будут возвращены вашим секциям; ваши мундиры и оружие будут розданы настоящим солдатам.

Главнокомандующий, ДЮМУРЬЕ».

Батальон Моконсей, менее скомпрометированный, должен был оставаться до нового распоряжения вне Мезьера, в очень стесненном кантонировании.

В то же время Дюмурье, передавая военному министру все документы, могущие пролить свет на прискорбное дело Ретеля, денонсировал Конвенту позор, которым негодяи, замаскированные под почтенную одежду солдат-граждан, заклеймили французскую честь, и просил его определить примерное наказание, которого они заслуживают.

Конвент покрыл единодушными аплодисментами письмо Дюмурье. Трейяр горячо поддержал его просьбу: «В отношении злодеев, — сказал он, — которые нарушили права гостеприимства, убив четырех солдат-дезертиров из вражеских армий, генерал выполнил свой долг. Необходимо, чтобы вы определили род наказания, которое должно быть им применено. Существует закон, предусматривающий смертную казнь для преступников, которых вам денонсируют; настало время, чтобы народ узнал, что закон одинаково карает виновных командиров и солдат. Я требую, чтобы Конвент постановил, что добровольцы секции Моконсей и федераты Республики будут преданы суду в городе, который он назначит; чтобы там был созван военный суд, и преступники осуждены без апелляции».

В тот же день Альбитт от имени военного комитета представил, и Собрание приняло, декрет, одобряющий меры, принятые Дюмурье против батальонов Моконсей и Республиканец. Исполнительная власть была уполномочена принять самые быстрые и надежные меры для наказания виновных.

VII

На следующий день по прибытии в Париж, 12 октября, Дюмурье приносит свою дань уважения Национальному Конвенту. С энтузиазмом допущенный к барьеру, он был встречен самыми горячими аплодисментами Собрания и трибун:

«Граждане-законодатели, — говорит он, — свобода торжествует повсюду; ведомая философией, она пройдет по вселенной и воссядет на все троны. Эта война будет последней; тираны и привилегированные, обманутые в своих преступных расчетах, будут единственными жертвами произвольной власти против разума.

Армия, командование которой доверила мне нация, хорошо послужила отечеству. Сокращенная до семнадцати тысяч человек, когда я присоединился к ней 28 августа, дезорганизованная изменниками, она не была устрашена ни числом, ни дисциплиной, ни угрозами, ни жестокостью, ни первыми успехами восьмидесяти тысяч сателлитов деспотизма. Аргоннские теснины были Фермопилами, где эта горстка солдат свободы в течение пятнадцати дней оказывала внушительное сопротивление этой грозной армии. Более счастливые, чем спартанцы, мы были поддержаны двумя армиями, воодушевленными тем же духом, что и мы; мы соединились в неприступном лагере Сент-Мену. Враг, в отчаянии, хотел предпринять атаку, которая прибавила победу к военной карьере моего коллеги и моего друга Келлермана... Эта часть Республики представляет собой сухую почву, без воды и без дерева. Немцы это запомнят. Их нечистая кровь, возможно, оплодотворит эту бесплодную землю, которая ею пропитана. Наши солдаты были плохо одеты, без соломы, чтобы лечь, без одеял, иногда два дня без хлеба... Никогда я не видел их ропщущими; песни и радость могли бы принять этот грозный лагерь за один из тех увеселительных лагерей, где роскошь королей собирала когда-то завзятых автоматов для забавы их любовниц и детей. Надежда победить поддерживала солдат свободы. Их усталость, лишения были вознаграждены. Враг пал под ударами сезона, нищеты и болезней. Эта грозная армия бежит, уменьшенная вдвое. Келлерман преследует ее более чем с сорока тысячами человек, в то время как с таким же числом я иду на помощь департаменту Нор».