Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

картелем, казалось, подло мстил за разочарование, которое ему доставили иллюзии и хвастовство эмигрантов.

Была ли тайная договоренность между Дюмурье и прусским королем? Обещал ли французский генерал облегчить отступление прусской армии, направив все усилия своих войск на эмигрантов и австрийцев Клерфэ? Так утверждали многие историки, но это всегда будет трудно прояснить. Нам кажется более вероятным, что Дюмурье, даже после прекращения переговоров с Фридрихом Вильгельмом и его генералами, не захотел рисковать в генеральном сражении успехом кампании и предпочел частичные, но верные успехи более блестящим, но и гораздо более рискованным случайностям¹.

Как бы то ни было, в тот самый момент, когда герцог Брауншвейгский готовился к отступлению, ему пришла в голову невероятная идея отправить Дюмурье прокламацию, в которой, настаивая на своем слишком знаменитом манифесте, он уведомлял французский народ и тех, кто называл себя посланниками нации для утверждения своих прав и счастья на более прочных основаниях², о решении императора и прусского короля, от которого эти два монарха никогда не откажутся, — вернуть Его Христианнейшему Величеству свободу, безопасность и королевское достоинство, или же извлечь справедливое и блестящее отмщение из тех, кто осмелится посягать на них дольше.

Со своей стороны, исполнительная власть, осведомленная о переговорах, которые под разными предлогами командиры объединенных армий завязали с французскими генералами, приказала Дюмурье дать им знать, что Республика не будет слушать никаких предложений, пока ее территория не будет полностью освобождена. Это заявление положило конец приостановке военных действий, которая фактически имела место в течение восьми дней на фронте обеих армий.

Брауншвейг начал свое отступление в ночь с 30 сентября на 1 октября. Как только лагерь, занимаемый в течение двенадцати дней прусским королем, был оставлен, Дюмурье отправил туда бригаду под командованием Дампьера. Тот нашел его полным трупов людей и лошадей и был вынужден немедленно покинуть его, опасаясь, что его войска не заразятся болезнью, от которой погибло столько вражеских солдат. Во всех деревнях, которые французы последовательно занимали, им представлялось то же зрелище. В Гран-Пре, где был устроен главный госпиталь пруссаков, было установлено, что они похоронили более трех тысяч мертвых в окрестных полях. Путь, пройденный врагом, был усеян обломками зарядных ящиков и повозок. Французы позволили нескольким обозам с больными пройти беспрепятственно, столько же из человеколюбия, сколько из боязни заразиться самим. Но если больных не трогали, то здоровых преследовали энергично. В течение восьми дней, пока Брауншвейг оставался неподвижным у подножия плато Вальми, Дюмурье, предвидя, что тот не сможет иначе, как отступить, принял меры предосторожности, бросив значительную часть своей кавалерии на фланги врага. Бернонвиль и Диллон, брошенные в погоню, не давали ему ни передышки, ни покоя и каждый день захватывали сотни пленных и немало повозок. Тем временем Мианчинский, командовавший в Седане, должен был беспокоить марш австро-пруссаков, когда они, выйдя из аргоннских теснин, направятся к Маасу, чтобы переправиться через него. Наконец, по дороге из Ретеля в Мезьер, оставшейся свободной, генерал Шазо с четырьмя батальонами и двумя эскадронами должен был усилить небольшую армию Мианчинского и дать ей возможность действовать в поле.

Три комиссара Конвента, Силлери, Карра и Приёр (из Марны), прибыли в армию Дюмурье; они одобрили все, что он сделал, и ежедневно писали в Конвент самые успокаивающие письма, сообщая и о бедствиях, постигших отступающую армию, и о рвении войск, преследующих ее по пятам. «Никогда, — писали они, — война не велась с такой активностью и веселостью, как эта; мы больше не поем "Ça ira!" но "Ça va!"».

12 октября Диллон занял высоты близ Вердена и потребовал от вражеского генерала, чтобы он удалился в течение дня, если хочет избежать бесполезного кровопролития, не быть потревоженным при отступлении и обеспечить перевозку своих больных. Несколько часов спустя запасные ворота цитадели были сданы французам, которые на следующий день вновь полностью овладели крепостью. 18 октября Келлерман, принудив вражеские аванпосты к отходу артиллерийским огнем, оказался в виду Лонгви. Герцог Брауншвейгский и генерал Калькройт отправили к нему парламентера; но Келлерман, менее сговорчивый, чем Диллон, ответил, что не может вступать ни в какие переговоры, пока вражеская армия находится на территории Республики. Парламентер предложил сдать Лонгви 26-го; Келлерман потребовал сдачи 22-го. В тот день, в десять часов утра, крепость была эвакуирована; в четыре часа дня французский флаг был снова водружен на крайней точке нашей восточной границы. На следующий день Келлерман приказал произвести во всех крепостях своего командования три артиллерийских залпа, чтобы объявить, что на территории Республики больше нет врагов.

V

Дюмурье все еще лелеял свой любимый план: вторгнуться в Австрийские Нидерланды до зимы. Ему нельзя было терять ни мгновения, чтобы выполнить вторую часть своего обширного плана. К тому же Лилль был серьезно угрожаем; герцог Саксен-Тешен только что расположился с двадцатью пятью тысячами человек перед этим бастионом Французской Фландрии.

Поскольку Диллон и Келлерман были уполномочены преследовать прусского короля, Дюмурье направляется в Вузье с частью своей армии. Прибыв в этот город, он направляет свои войска на Валансьен и пишет военному министру, чтобы отчитаться о последних отданных приказах и сообщить о своем скором прибытии в Париж. Ибо он не считает, говорит он в своем письме, что долг генерала состоит в том, чтобы идти во главе или в хвосте своих колонн, когда они не находятся перед врагом; он предпочитает использовать время, которое им потребуется, чтобы достичь пункта назначения, отправившись на конференцию с исполнительным советом по всем вопросам, которые могут обеспечить успех военных операций, которые он замышляет. В то же время он сообщает министру об очень серьезном инциденте, происшедшем три дня назад в Ретеле, о котором генерал Шазо только что прислал ему подробный доклад.

Различные генералы, находившиеся под его командованием, уже несколько раз жаловались на неповиновение некоторых батальонов парижских добровольцев; беспорядки, ожесточенные драки и даже убийства¹ отмечали их прохождение через несколько городов. Дюмурье, особенно с тех пор, как он одержал победы, решил наказать их на примере. Он ждал только случая; случай представился.

Национальная гвардия Ретеля, выслав разведку в сторону Вузье, задержала четырех человек, заявивших, что они дезертировали из прусской армии и хотят служить под французскими знаменами; доставленные в Ретель в