Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

увидели деспота Пруссии, приведенного вами в Париж... Идите и новыми заслугами сотрите те, которые вы уже оказали своей стране... Пусть повсюду пика народа сокрушит скипетр королей, и пусть троны исчезнут перед красным колпаком, которым это общество вас почтило»².

Едва председатель закончил говорить, как Колло д'Эрбуа бросается к трибуне и предается всей своей демократической лирике.

«Дюмурье, — восклицает он, обращаясь к генералу, — ты выполнил свой долг, это твоя лучшая награда. Не правда ли, что прекрасно командовать республиканской армией? Не правда ли, что ты нашел большую разницу между этой армией и армией деспотизма?

Мы недоверчивы, мы должны быть такими. Но ты нас не обманешь. Вся Франция наблюдает за тобой, тебе остается лишь выбирать между бессмертием и позором; тебя назначил не король, Дюмурье, твои сограждане. Помни, что генерал Республики никогда не должен вести переговоры с тиранами. Ты слышал о Фемистокле. Он только что спас греков победой при Саламине. Его оклеветали и вынудили покинуть родину; но он всегда оставался Фемистоклом и отказался поднять оружие против своей родины». После того как он еще долго говорил о Сципионе, Антиохе и прочел Дюмурье курс греческой и римской истории, Колло д'Эрбуа, в пароксизме вдохновения, восклицает: «Ты идешь в Брюссель; свобода возродится там под твоими знаменами. Ты вернешь детей отцам, жен мужьям. Дети, граждане, девушки, женщины — все будут тесниться вокруг тебя, все будут обнимать тебя как отца... Какого счастья ты будешь вкушать, Дюмурье!... Моя жена!... она из Брюсселя!... она тоже тебя обнимет!...»

Возможно, не все разделят мнение Робеспьера, который на следующий день назвал эту речь возвышенной¹, но все согласятся, что возвышенное никогда не было так близко к смешному.

Тем не менее аудитория сохраняла серьезность; более того, она разразилась аплодисментами в честь Колло и его дифирамба. «Красноречивая речь Колло д'Эрбуа, — говорит сам Дюмурье, — навсегда останется выгравированной в моей душе, она послужит мне уроком; но не для меня одного, я требую, чтобы нация напечатала эту речь»². После этого генерал покидает зал, так и не получив от никого из членов общества требования объяснений по поводу обращения с батальонами, которые Марат взял под свою особую защиту.

Объяснение, если бы оно было потребовано, успокоило бы самых щепетильных монтаньяров в отношении чести парижских добровольцев. Ибо Дюмурье только что получил письмо от своего заместителя Бернонвиля, который сообщал, что батальоны сами выдали лиц, ответственных за убийство в Ретеле и за зверства в Шалоне и Шато-Тьерри; что он обратился к ним с речью по ротам, и что он счастлив вернуть Республике и чести восемьсот граждан.

Таким образом, дело Ретеля теряло свою серьезность. Но Марат, в своей лихорадочной зависти ко всякой известности, был полон решимости довести его до конца. Он видел в нем возможность дискредитировать того, чье имя было у всех на устах, и он не был человеком, чтобы упустить такую возможность.

VIII

«Друг народа» не осмелился напасть на Дюмурье в лицо; но на следующий день, уже не опасаясь своего грозного противника, он начинает изливать свою желчь в зале Сент-Оноре. Ему удается настоять на том, чтобы общество делегировало его и двух других депутатов-монтаньяров, Бентаболя и Марибон-Монто, для получения у генерала полных объяснений по поводу его обращения с храбрыми парижскими санкюлотами.

Немедленно он увлекает за собой двух предоставленных ему приспешников и, решив устроить скандал там, где найдет Дюмурье, пускается на его поиски. Генерал, жадный до оваций и удовольствий, был довольно трудно находим. Каждый вечер он бегал по клубам, секциям, театрам и балам. Три депутата сначала отправляются в его отель. Там они получают лишь весьма смутные указания о том, где они могут надеяться его застать. Но ненависть — самый верный инстинкт. Весь Париж говорил о пышном празднике, который в тот вечер должна была дать прославленному защитнику Аргонны прекрасная Жюли Тальма и ее муж. Туда пригласили, чтобы почтить героя дня, цвет Жиронды, художников, литераторов. Женский персонал состоял из самых знаменитых актрис. Это было на улице Шантерейн, где дитя Талии чествовало дитя Марса¹. Марат бежит туда, в сопровождении двух своих спутников, и, не докладывая о себе, входит в первую гостиную.

Первым, кого они встречают, оказывается Сантер, ставший неразлучным другом Дюмурье и, казалось, исполнявший там роль церемониймейстера. Марат не теряет времени на упреки генералу-пивовару в том, что он компрометирует свою якобинскую личность в таком обществе; он берет его под руку, протискивается сквозь толпу и направляется прямо к Дюмурье.

Можно представить себе замешательство и волнение веселой и разряженной толпы, заполнившей гостиные Тальма, когда она увидела Марата в своей обычной карманьоле, с головой, повязанной старым красным платком, всего в грязи, но с высоко поднятой головой, громким голосом, кричащим, жестикулирующим и требующим генерала по делу, не терпящему отлагательства. Гости в отвращении отступают. Дюмурье оборачивается и оказывается лицом к лицу с отвратительным смутьяном. «Генерал, я пришел от имени Общества друзей Равенства и Свободы потребовать от вас отчета о мерах, принятых против двух батальонов парижских добровольцев. Невозможно, чтобы двенадцатьсот человек без причины предались таким излишествам. Должно быть, здесь есть скрытый смысл. Говорят, что убитые были эмигрантами».

— Ну и что же, сударь, если бы даже это были эмигранты?

— Эмигранты — мятежники против родины, и ваши действия по отношению к батальонам непростительно жестоки.

— Но, сударь, кто вы такой, чтобы так меня допрашивать? — отвечает Дюмурье, делая вид, что не узнает того, кто к нему обращается.

— Вы хотите узнать мое имя? Так вот, я Марат.

— Ах, это вас называют Маратом, — отвечает генерал, окидывая его презрительным взглядом. — Мне нечего вам сказать; обращайтесь к военному министру, которому я передал все документы».

Дюмурье поворачивается спиной к «Другу народа» и оставляет его спорить среди офицеров, которые упрекают его в странности его поступка, его циничном виде, его ежедневных диатрибах. Марат пытается снова повысить голос; но Тальма