Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Опасаясь, чтобы некоторые из его врагов не использовали его появление у барьера Собрания против него самого, как недавно это было сделано с Лафайетом, Дюмурье добавляет: «Я не покидал мою армию, она на марше к Валансьену и должна вступить в кампанию только с 20 по 25-е. Я приехал провести здесь четыре дня только для того, чтобы согласовать с Советом детали этой зимней кампании. Я пользуюсь этим, чтобы принести вам мои приветствия; я не буду давать вам новых клятв. Я покажу себя достойным командовать детьми свободы и поддерживать законы, которые этот суверенный народ установит для себя через ваше посредство».

Речь Дюмурье приветствуется тройным залпом аплодисментов; прежде чем покинуть барьер, генерал и несколько сопровождающих его офицеров складывают на стол свои военные знаки отличия¹; это приносит им новые аплодисменты, когда они пересекают зал, чтобы присоединиться на скамье петиционеров к почестям заседания, на которые только что пригласил их председатель.

Тем временем два офицера остались у барьера, чтобы предложить Конвенту первый штандарт, отнятый у эмигрантов солдатами свободы. Председатель принимает эту дань, но Верньо восклицает:

«Этот знак восстания не должен быть подвешен под сводами этого здания; этот знак, вокруг которого собрались бесстыдные разбойники, хотевшие разорвать грудь своей родины, не должен осквернять ваши взоры. Я требую, чтобы он был предан, как и изменники, которые его несут, палачу высшего правосудия, чтобы быть сожженным на обычном месте казней».

Декрет составляется немедленно автором этого предложения и принимается без обсуждения².

Выйдя из Конвента, Дюмурье отправился в Оперу на торжественное представление. Это означало оставаться верным традициям старого режима. Но на следующий день, 13-го, он захотел доказать, что умеет приспосабливаться к республиканским нравам, и посетил одну из важнейших парижских секций — секцию Ломбардов. Она не раз проявляла жирондистские тенденции и в нескольких случаях была готова противостоять монтаньярам Собрания и Коммуны. Зная, что с минуты на минуту он может подвергнуться нападкам со стороны Марата и его друзей из-за дела двух батальонов Моконсей и Республиканец, хитрый генерал стремился закрепиться на поле боя своих противников и отнять у них их самое мощное средство действия, противопоставляя одни революционные секции другим. Особенно ему нужно было примириться с Ломбардами, потому что он должен был наказать некоторых добровольцев, принадлежавших к батальону, отправленному этой секцией на границу¹. Он хотел отделить дело этих добровольцев от дела федератов, виновных в убийствах в Ретеле, которых он только что так энергично предал правосудию. Проявить снисхождение к одним, чтобы иметь возможность быть более строгим к другим, было мастерским ходом, и своевременность его не ускользнула от проницательного ума Дюмурье.

Он явился к Ломбардам в сопровождении Сантера, который только что был назначен бригадным генералом за свои славные подвиги 10 августа².

Эти два генерала, столь разные по происхождению, привычкам, характеру и талантам, были любезны друг с другом. Сантер, желая, чтобы отблеск славы защитника Аргонны упал на его новенькие эполеты, искал любую возможность появиться на публике рядом с Дюмурье. Агент тайной дипломатии Людовика XV хотел получить от бывшего пивовара предместья Сент-Антуан немедленное распоряжение значительным материальным имуществом, накопленным в лагере под Парижем, которое было ему необходимо для его вступления в кампанию в бельгийских провинциях³. Тщеславие у одного, честолюбие у другого — вот что составляло основу этой внезапной связи, удивлявшей всех.

Дюмурье умел превосходно принимать тон, подходящий для той публики, перед которой он говорил. Оставив напыщенную фразеологию, которой он дал такой блестящий образец накануне в Конвенте, он вызвал энтузиазм своей народной аудитории простотой и добродушием.

«Мои друзья, мои братья или мои дети, ибо я стар, — сказал он, — я видел, как прибыл ваш батальон с удовольствием. По его внушительному виду, по его хорошей выправке, я принял бы его за старую регулярную часть. Среди этих храбрецов затесалось несколько негодяев; но я их выгнал, или, вернее, это сам батальон их отослал.

Я поставил этот батальон на почетный пост, потому что он этого достоин, и я надеюсь, что ваши братья по оружию будут иметь честь первыми войти в Брабант. Я считаю их своими друзьями и детьми, в которых я уверен».

Поскольку была открыта подписка в пользу федератов Ломбардов, которые, как и вся остальная французская армия, в тот момент нуждались в мундирах и обуви, генерал подписался первым и положил на стол двести ливров. Наконец, в момент ухода Дюмурье воскликнул: «Мои дети, разрешите мне обнять всё собрание в лице председателя»⁴. Братское объятие достойно завершило эту сцену высокой политической комедии.

Ободренный блестящим успехом своей экспедиции к Ломбардам, Дюмурье не колеблясь отважился ступить на более опасную почву — клуб якобинцев. Он не появлялся там со знаменитого дня, когда, впервые вступив в министерство, он отправился, выйдя от Людовика XVI, надеть красный колпак в зале Сент-Оноре и получить утверждение королевского назначения от всемогущего общества. Якобинцы считали для себя делом чести не казаться слишком увлеченными героем дня. Робеспьер рекомендовал своим приверженцам воздерживаться от всего, что могло бы иметь вид малейшей лести¹.

Увидев, что его приняли сердечно, но без энтузиазма, Дюмурье бросается к Робеспьеру, горячо обнимает его и вызывает этим единодушные аплодисменты. Затем, вместо того чтобы немедленно просить слова, он вместе со своим спутником Сантером садится на первую попавшуюся свободную скамью и, кажется, с величайшим вниманием слушает чтение корреспонденции. Наконец, когда его вызывают на трибуну, он принимает скромный тон и говорит о своих успехах только для того, чтобы заявить, что он лишь оплатил священный долг, который он должен был Республике. «Братья и друзья, — добавляет он, — вы начали великую эпоху, вы разорвали старую историю Франции, которая представляла лишь картину деспотизма. К концу месяца я надеюсь повести шестьдесят тысяч человек, чтобы атаковать королей и спасти народы от тирании. Мы не устали; молодость, нищета, голод не пугают нас. Мы вернем деспотам то, что они хотели дать нам».

«Когда Лафайет, — отвечает Дантон, занимавший кресло председателя, — этот евнух революции, бежал, вы уже хорошо послужили Республике, не отчаиваясь в ее спасении. Утешьтесь тем, что не