Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

бы мы не рассчитывали на вас, мы не отвечали бы за крайности, до которых могло бы довести нас наше отчаяние... У вас мы требуем мщения и от вас его ждём».

— Да, да, вы его получите! — восклицает Гора.

Председатель отвечает: «Граждане, Собрание разделяет вашу скорбь; выражения вашего отчаяния дошли до его сердца». Он напоминает, что в Суассон отправлены комиссары, на патриотизм которых можно положиться, и объявляет, что обсуждение, не могущее быть действительным из-за недостаточного числа присутствующих депутатов, будет возобновлено на следующий день. «Преступление чудовищно, — подхватывает Тюрио, — мщение должно быть скорым. Я требую немедленно отправить курьера к нашим трём комиссарам, чтобы получить точные сведения о факте».

Когда это предложение принято, Верньо закрывает заседание, и толпа расходится, издавая свои обычные угрозы. На следующий день письмо комиссаров Собрания давало о пресловутом отравлении самые подробные сведения. Если стекло действительно оказалось в хлебе федератов, то злонамеренность была здесь совершенно ни при чём. Хлебопекарня была устроена по небрежности в одном из боковых приделов церкви, чьи стены и витражи разрушались; дети забавлялись, бросая камни, и осколки стекла попали в хлеб, а пекари этого не заметили. Впрочем, зла не последовало. Хлеб был выброшен до трапезы федератов, и никто из них не испытал ни малейшего вреда.

Ласурс, накануне первым требовавший отмщения за мнимый заговор, воспользовался случаем, чтобы лишний раз обрушиться на тех, кто волнует народ и пытается вызвать движение, которого двор давно желает. Это было, надо признать, ловким поворотом. Инцидент, естественно, не имел последствий, а следствие, назначенное для отыскания виновников этих ложных слухов, осталось безрезультатным.

VI

Всё было смутой, анархией, беспорядком — в Собрании, в Париже, во всей Франции. Серьёзные беспорядки вспыхивали повсюду. Пуату и окрестные провинции волновались под двойной угрозой проскрипции их священников и реквизиции их детей. В горах Лозера Дюссайян, офицер Камбрезийского полка, бежав из Перпиньяна, где он ввязал в некое подобие стычки значительную часть офицеров своего полка, бросился в замок Банн и созвал жителей Севенн для устройства лагеря в Жалесе. Национальные гвардейцы окрестных департаментов, правда, оказалось достаточно, чтобы рассеять это начало гражданской войны, но закваска оставалась, и пожар, на миг потушенный, грозил вспыхнуть в двадцати различных местах.

В этот момент появился знаменитый манифест герцога Брауншвейгского. Этот акт был озаглавлен:

«Декларация Его Светлости владетельного герцога Брауншвейг-Люксембургского, командующего соединёнными армиями Их Величеств императора и короля Прусского, обращённая к жителям Франции».

Если бы этот манифест ограничился изложением претензий, которые Германский союз считал возможным предъявить Франции, — непризнанные права князей в Эльзасе и Лотарингии, угроза некоторым владениям империи, вторжение в бельгийские провинции, — он походил бы на все военные манифесты. Но генералиссимус королевских и императорских армий присваивал себе право вмешиваться во внутренние дела Франции и определял таким образом цель, которую ставили себе союзные короли: «прекратить анархию во Франции, остановить нападки на трон и алтарь, восстановить законную власть, вернуть королю безопасность и свободу, которых он лишён, и дать ему возможность осуществлять законную власть, ему причитающуюся». Вследствие этого император и король Прусский приказывали французскому населению безотлагательно вернуться на пути разума и справедливости, порядка и мира; устами своего главнокомандующего они объявляли:

что ведут войну не ради завоеваний; 2) что хотят единственно освободить короля, королеву и их пленных родственников и дать его христианнейшему величеству возможность трудиться по своему усмотрению для счастья своих подданных; 3) обеспечить покровительство соединённых армий всем, кто подчинится королю; 4) поступать как с врагами и наказывать как мятежников против своего короля и как нарушителей общественного спокойствия тех национальных гвардейцев, которые будут сражаться против войск двух союзных дворов и будут взяты с оружием в руках; 5) требовать немедленного подчинения генералов, офицеров, унтер-офицеров и солдат; 6) возложить ответственность, под угрозой жизни и имущества, на членов департаментов, округов и муниципалитетов за все преступления, которые они допустят или которым не будут заведомо стараться воспрепятствовать; 7) наказывать лично, по законам войны, вплоть до уничтожения огнём и мечом их домов, жителей городов, местечек и деревень, которые осмелятся защищаться; 8) повелеть городу Парижу подчиниться немедленно и безотлагательно королю... возложить личную ответственность за все события, под угрозой смерти, для суда военным порядком без надежды на помилование, на всех членов Национального собрания, департамента, округа, муниципалитета и национальной гвардии Парижа и на всех прочих, кого это касается; клянясь, сверх того, своей верой и словом императора и короля, что если дворец Тюильри будет взломан или оскорблён, если будет причинено малейшее насилие, малейшее оскорбление Их Величествам королю, королеве и королевской семье, если немедленно не будет обеспечена их безопасность, то они извлекут из этого примерное и навеки памятное отмщение, предав город Париж военной экзекуции и полному ниспровержению[22].

Герцог Брауншвейгский, говорят, несколько дней отказывался поставить своё имя под этим неслыханным памятником безумия[23].

Составители манифеста, быть может сами того не зная, дали страшный довод неумолимым обвинителям, которые должны были отправить Людовика XVI, а позднее Марию-Антуанетту на эшафот. Правда, доходили до утверждения, будто некоторые из тех, кто вершил дела эмиграции, заботились более о регентстве графа Прованского, нежели о жизни несчастного монарха, и давали понять, что монархический принцип восстанет сильнее в сердцах французов, если будет возрождён крещением крови. Разве у самой королевы не было в Кобленце могущественных врагов — этих честолюбивых и преступных придворных, некогда преследовавших её клеветой, а ныне видевших в ней препятствие своему триумфальному возвращению, либо в качестве советников слабого Людовика XVI, либо в качестве глав регентского совета, если король погибнет в революционной буре? Но подобные утверждения нуждаются в доказательствах, а эти остались на уровне слухов.

Как бы то ни было, масса эмигрантов не была и не могла быть посвящена во всё это макиавеллизм дворов; большинство заботилось лишь о восстановлении своих привилегий и о наказании тех, кто осмелился их похитить. Находясь во власти странных иллюзий, обычных плодов эмиграции, они без конца повторяли своим союзникам, что им достаточно будет появиться, чтобы перед ними открылись ворота всех крепостей, лежащих между границей и Парижем.

Самое правдоподобное объяснение их поведения состоит в том, что они не соответствовали своему времени. Они всё ещё воображали себя в эпоху крестовых походов и посылали прялки опоздавшим; они, по меньшей мере, держались идей Лиги и Фронды и опирались на пример Гиза, Тюренна и Конде, которые тоже не колебались, мстя за свои частные ссоры, привлекать чужеземца в лоно своей родины.

Людовик XVI и сама королева с болью видели, как эмиграция с некоторого времени принимает огромные размеры[24]. Они старались удержать верных слуг, просивших у них совета[25]; они не переставали