Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

сопровождении Робеспьера и депутации Коммуны. «Монитёр» говорит лишь об этом втором шаге и ни слова не сообщает о первом.

Естественно, официальный протокол Коммуны скрывает часть истины; он не упоминает о первоначальном притязании департаментских администраторов действительно и в полном объёме исполнять должности, на которые они были призваны.

Вот, впрочем, как этот протокол рассказывает о том, что сам называет отречением нового департамента Парижа:

«Заседание 23 августа.

Члены, назначенные секциями для составления новой директории Парижского департамента, допускаются к барьеру. Оратор в энергичной речи объявляет от имени всех своих коллег, что, спеша содействовать вместе со всеми своими согражданами установлению равенства, они всегда будут соединены чувствами самого тесного братства с представителями Коммуны, и, дабы дать торжественное доказательство искренности своих чувств, они в присутствии народа отрекаются от звания директории департамента, удерживая за собой лишь звание комиссии налогов. Собрание, разделяя эти чувства, постановляет, что это гражданское отречение будет сообщено народу прокламацией, а Национальному собранию — депутацией из двадцати членов, которые немедленно явятся в лоно законодательного корпуса».

[17] Два месяца спустя неосторожный Лакруа осмелился перед Национальным конвентом напомнить Робеспьеру об этом унижении и тем самым растравить рану столь раздражительного самолюбия. «Я имел мужество, — восклицал он 29 октября 1792 года, — бороться против требования Робеспьера, а Законодательное собрание — мужество перейти к очередным делам. Тогда Робеспьер сказал мне, что, если Собрание не примет его добровольно, его заставят принять набатом». 5 апреля 1794 года гильотина, послушная Робеспьеру, должна была одним ударом отомстить за эти два преступления против диктаторского величества.

[18] См. «Монитёр» от 30 августа и «Бюллетень уголовного трибунала», № 2.

[19] «Бюллетень трибунала», № 2.

[20] В реестре постановлений генерального совета Парижской коммуны под датами 23 и 24 августа 1792 года читаются два следующих постановления:

«Заседание 23 августа 1792 г.

По выслушании прокурора Коммуны генеральный совет постановляет, что гильотина останется установленной, пока не будет приказано иное, за исключением, однако, ножа, который исполнителю казней разрешается снимать после каждой казни.

Комиссарами, назначенными для снятия ножа, когда он находится на верху гильотины, являются гг. Мерлен и Анрио».

«Заседание 24 августа.

Генеральный совет разрешает изготовителю машин для обезглавливания поставить одну таковую для Парижского департамента, с тем чтобы он получил плату от кого надлежит».

В эту пору (последние месяцы 1792 года) на Карусельной площади, напротив Тюильри, гильотинировали осуждённых за политические преступления, судимых трибуналом 17 августа, а на Гревской площади, напротив Ратуши, — преступников, судимых обычными трибуналами.

Таким образом, уже в 1792 году Коммуна фактически поставила террор в порядок дня, как позднее Конвент сделал это формальным декретом; разве мы не были правы, относя начало этого ужасного режима гораздо выше, чем то делало большинство историков, наших предшественников?

Как 24 августа 1792 года, так и 22 прериаля II года Робеспьер вдохновлял обе единственно подлинно суверенные власти: в первую эпоху — Коммуну, во вторую — Комитет общественного спасения. И после этого ещё осмеливаются реабилитировать память этого ужасного поставщика смерти!

[21] «Бюллетень трибунала 17 августа», № 5 и 8.

[22] Дело Монморена играет большую роль в рассказах историков, старавшихся восторжествовать системе смягчающих обстоятельств в пользу виновников сентябрьской резни. Г-н Луи Блан, с. 137 и 138 своего т. VII, заявляет, что трибунал 17 августа бросал оскорбление в лицо нации, вынося приговоры, которые, как приговоры Доссонвилю и Монморену, признавали, что обвиняемые действительно участвовали во вменяемых им преступлениях, но объявляли их не изобличёнными в том, что они действовали злонамеренно и с намерением вредить. По его словам, именно эти столь необычайные, столь противоречивые, столь явно контрреволюционные решения привели парижское население в ярость и побудили его броситься в тюрьмы, чтобы самому свершить правосудие. Г-н Луи Блан, по-видимому, не подозревает, что мотивировочные части этих приговоров были: 1) лишь дословным воспроизведением вердикта жюри, которое, судя по способу его избрания в парижских секциях, не должно было бы, однако, вызывать подозрений в модерантизме; 2) строгим применением тогдашнего законодательства, требовавшего, чтобы жюри опрашивалось отдельно по вопросу о материальном факте и по вопросу об умысле — вопросам, которые кодекс 1810 года благоразумно соединил в один.

Мы приводим в конце этого тома ряд неизданных документов об этом деле, в котором двух кузенов старались смешать в одном обвинении, чтобы перенести на одного ту неприязнь, которая справедливо или несправедливо тяготела над другим. Позднее их смешали и в одной смерти, ибо в то время как Люса резали в Консьержери, Арман подвергался той же участи в Аббатстве.

[23] Несколько писем, отправленных комендантам крепостей прежними боевыми товарищами, были напечатаны либо стараниями офицеров, которым они адресовались, либо Законодательным собранием и некоторыми муниципалитетами.

[24] См. 1-й том, с. 321 1-го изд., с. 326 2-го изд.

[25] См. речь Лебрена («Монитёр», с. 1000), «Журналь де Деба э Декре», с. 18, № 331.

Министр иностранных дел, заканчивая свою речь, правда, уверял, что британский посол, временно удаляясь, оставил ему удовлетворительное свидетельство о чувствах своего двора; но он, как и его коллеги, отлично понимал, что означает это отступление, мотивы которого были довольно плохо замаскированы. На своём секретном заседании позавчера (21 августа) члены исполнительного совета решили, что г-н Шовелен, тогдашний французский посол в Англии, будет немедленно отозван и что к британскому правительству будут посылаться лишь тайные агенты.

[26] Протокол Коммуны, 20 августа.

[27] Эти прения и этот декрет изложены на с. 20 и 21 № 331 «Журналь де Деба э Декре», заседание в четверг 23 августа, 4 часа пополудни. «Монитёр» о них не упоминает.

[28] Постановление от 16 августа.

[29] Постановление от 20 августа.

[30] Постановление от 17 августа.

[31] Серебряные колокола Дворца правосудия и церкви Сен-Жермен-л'Осеруа были разбиты в силу особого постановления, потому что, как говорил Манюэль, они подали сигнал к Варфоломеевской ночи (постановление от 25 августа).

Исполнение этих различных постановлений дало повод в самом Собрании к сценам, которые можно было бы счесть современными той поре, когда культ богини Разума был введён Эбером и Шометтом. Так, 28 августа к барьеру явились граждане, которым было поручено возложить на стол председателя серебряную статую святого Роха.

«Различные братства, — сказали они, — составляют в империи одно из звеньев той жреческой цепи, которой народ был порабощён; мы разбили их и вступили в великое братство свободных людей. Мы взывали к нашему святому Роху против политической чумы, произведшей во Франции столько опустошений; он не внял нам. Мы подумали, что его молчание зависит от его облика; мы приносим