Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

стены в те бурные минуты были осквернены лишь присутствием достойного потомка Людовика XI и соперницы Медичи.

Если Людовик XVI и его семья ещё дышат, то этим благодеянием они обязаны лишь великодушию народа и уважению, которое он питает к убежищу, избранному этими беглыми злодеями.

Законодатели, вы сами рукоплескали мерам, которые мы приняли...»

Здесь Тальена прерывает председатель, только что получивший важное известие от начальника караула Фельянов: у дверей зала образовалось сборище! Караул будет смят! Какой странный комментарий к первым словам оратора Коммуны! Собрание храбро отвечает на угрозу переходом к очередным делам, мотивированным тем, что народ не способен оскорбить ограду, внутри которой законодатели совещаются от его имени[64].

Когда это важное происшествие исчерпано, Тальен возобновляет чтение обвинительного акта, в который составитель, Робеспьер, с присущим ему искусством примешал самые язвительные обвинения, самые грозные угрозы, самые рассчитанные коварства и сумел выставить Собрание солидарным со всеми тираническими мерами, которым Коммуна предавалась в течение трёх недель.

«Вы разделили наше слишком справедливое негодование; наша энергия, осмелимся сказать, наэлектризовала тех из вас, кого модерантизм или влияние цивильного листа погрузили в состояние оцепенения, уже давно возбуждавшее заботливость истинных друзей свободы. Вы поднялись вместе с нами и благодаря нам на высоту, подобающую представителям народа, который хочет остаться свободным.

Вы принимали наши братские сообщения; двадцать раз вы выслушивали нас у этого барьера, вы сами удостаивали нас священного звания представителей Коммуны. Вы декретировали, что мы будем сноситься непосредственно с вами. Значит, тогда вы не сомневались в подлинности тех полномочий, которых сегодня требуете от нас в оправдание.

Временная исполнительная власть также признала власть, которой нас облекли наши доверители. Она совещалась с нами в различных случаях.

Она, как и вы, одобрила отрешение этого контрреволюционного департамента, этих мировых судей, недостойных прекрасного имени, которое они слишком долго оскверняли, этой фельянской муниципальности, которая первая развернула роковое красное знамя против граждан, мирно собравшихся и осуществлявших одно из самых священных прав, обеспеченных Конституцией.

Наконец, всё, что мы сделали, народ освятил. Здесь не несколько отдельных лиц — это миллион граждан выражает свою волю. Спросите их, и повсюду вы услышите слова: ОНИ СПАСЛИ ОТЕЧЕСТВО.

Мы, без сомнения, далеки от того, чтобы одобрять уклонения, которые могли позволить себе некоторые из наших коллег в особых поручениях, им доверенных; мы требуем от имени Коммуны, чтобы они были наказаны, если против них есть какое-либо основательное обвинение; но мы заявляем здесь, что от нас не исходило никакого приказа, посягающего на свободу или собственность доброго гражданина.

Да, и мы этим гордимся, мы наложили секвестр на имущество эмигрантов, и в этом мы сделали то, что уже более шести месяцев вы предписывали сделать директории Парижского департамента. Мы очистили монастырские дома и полагаем, что оказали отечеству великую услугу, ибо таким образом нация немедленно станет собственницей ста миллионов национальных имуществ.

Мы задержали контрреволюционеров и заключили их в те тюрьмы, которые они предназначали нам, если бы их ужасные замыслы удались; но мы сделали это с осторожностью, и все они были переданы в руки трибуналов, которые вскоре, без сомнения, отомстят за неоднократные оскорбления, нанесённые национальному суверенитету.

Мы запретили поджигательские газеты и этим опять-таки спасли общественное дело.

Нас упрекают в арестах, и их хотят выставить незаконными; но разве вы не дали нам декретом право ареста? Не опасайтесь, что мы будем злоупотреблять этой властью. Мировые судьи её унизили; мы же её возвеличим, употребляя лишь для поражения голов заговорщиков.

Мы произвели домашние обыски: кто нам их предписал? Вы. Какова была их цель? Добыть оружие. Что ж! завтра мы принесём вам это оружие, и вы пошлёте его тем из наших братьев, которые были отправлены на наши границы без всяких средств обороны той исполнительной властью, которую вы столь справедливо уничтожили.

Мы приказали арестовать священников-возмутителей и заключить их согласно вашему декрету, и через несколько дней земля свободы будет очищена от их присутствия[65].

Нас обвиняли в расстройстве администрации; кому приписать вину? Самим администраторам. Где было большинство из них в эти дни опасности? Их нигде нельзя было встретить. Некоторые даже до сих пор не появились в городском доме. Однако, желая опровергнуть этот несправедливый упрёк, мы сейчас прочтём вам постановление, принятое нами вчера и победоносно отвечающее на все эти нелепые клеветы, повторяемые с таким коварством[66]...

Одна секция пришла жаловаться вам на наши действия[67]. Мы не станем сейчас разбирать, не являются ли причиной этих жалоб, продиктованных секции Ломбардов несколькими хорошо известными интриганами, какие-нибудь частные страсти или обманутые надежды; мы скажем лишь, что воля одной секции не может лишить Коммуну её представителей, признанных и одобренных большинством. Вот доказательство: едва ваш декрет стал известен, как множество секций принесли нам акты одобрения всего, что мы сделали, и подтвердили полномочия, данные своим комиссарам. Народ, собравшийся на трибунах нашего зала и на площади городского дома, недвусмысленными криками показал, что мы по-прежнему представители народа и что мы не утратили его доверия.

Законодатели, вы только что выслушали не оправдание наше — мы в нём не нуждаемся, — но краткий и точный рассказ о наших действиях. То, что мы сделали, повторяем с удовольствием, не боясь быть опровергнутыми, народ освятил. Если вы поразите нас, поразите же и народ, который совершил революцию 14 июля, довершил её 10 августа и поддержит её среди всех опасностей, всех препятствий и вопреки всем интриганам, прикрытым маской патриотизма.

Народ в эту минуту собран в своих первичных собраниях и осуществляет там свой суверенитет; спросите его, пусть он скажет, пусть рассудит между нами и нашими гнусными клеветниками; пусть он прикажет нам покинуть пост, который мы все поклялись защищать до смерти, — и мы тотчас повинуемся; пусть он возьмёт у нас залог, доверенный им нам 10 августа, — и мы в то же мгновение вернём его чистым и неприкосновенным; мы возвратимся к своим очагам, довольные сделанным добром и с безупречной совестью. Таков, законодатели, ответ, который мы должны были дать вашему комитету Двадцати одного. Он исказил факты — мы пришли их восстановить; он оклеветал наши намерения — нам не терпелось с гражданским негодованием опровергнуть возведённые на нас обвинения, никогда, однако, не отступая от уважения, должного представителям нации.

Вы нас выслушали — решайте, мы здесь. Люди 10 августа, чуждые всякого личного интереса, хотят лишь справедливости; мы будем ждать её от вас; если нужно принести жертвы самолюбием, частным интересом, мы принесём их без колебаний, но никогда не пойдём на сделку со своим долгом, никогда не предадим