Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

другие заявляли Коммуне очень резкие жалобы; но, естественно, для нужд своего дела Робеспьер не считает нужным принимать их во внимание.

КНИГА XI. — НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ.

I. Общий характер сентябрьских дней. — II. Истинные виновники. — III. Подстрекательства к резне. — Жан Жюльен. — IV. Робеспьер обличает своих врагов перед Коммуной. — V. Предложение Тюрио, спасающее Коммуну. — VI. Окончательное учреждение Наблюдательного комитета. — VII. Набат, в который ударил Дантон. — VIII. Резня начинается в Аббатстве, у Кармелитов. — IX. Трибунал Майяра. — X. Комиссары Законодательного собрания в Аббатстве. — XI. Комиссары Коммуны в Собрании.

I

Вот мы и подошли к кануну сентябрьских дней. Вот уже семьдесят лет память об этом мрачном эпизоде Террора столь тяжко давит на общественную совесть, что иные историки старались переложить его ответственность в угоду своим обидам и ненависти. Сколько ложных оценок, рассчитанных ошибок, бесстыдных теорий нагромоздили они в подтверждение и развитие своих тезисов! И всё же все столь горячо оспариваемые ими вопросы можно свести к одному:

Была ли сентябрьская резня порождением мгновенного и неудержимого порыва парижского народа, который, охваченный чудовищным приступом исступления при известии о взятии Лонгви и обложении Вердена, пожелал, прежде чем броситься на захватчиков, во имя общественного спасения избавиться от всех заключённых, которых его приучили считать сообщниками Брауншвейга и эмиграции? Или же она была, напротив, преступлением горсти злодеев, которые, чувствуя, как власть ускользает у них из рук, решились пойти подобрать её в кровавой грязи ручья у Аббатства и устрашить столицу, чтобы остаться её единственными властителями.

Что некоторые писатели, восхваляющие Парижскую коммуну за то, что она «очистила тюрьмы»[1], или не краснеющие назвать это громадное преступление «великим актом народного правосудия»[2], старались распространить эту заслугу на всё парижское население, если не на весь французский народ, — это мы легко понимаем и, с нашей стороны, не станем с ними спорить. Но когда историки, обрекающие на проклятие грядущих веков и сентябрьскую резню, и её виновников, намеренно присоединяются к бесстыдной лжи, некогда распространявшейся борзописцами на жалованье у диктаторов из Ратуши, тратят несомненное искусство на искажение фактов, на сближение жалко-ничтожных обстоятельств, на их непомерное раздувание, лишь бы отвести от этих зловещих событий всякую мысль о предумышленности; когда эти историки, именующие себя пламенными и исключительными друзьями народа, пытаются возложить на сам народ страшную ответственность за неслыханные злодеяния и заявляют, что питают самые искренние и горячие пожелания, дабы, ради чести Франции и человеческой природы, их мнение осталось сообразным истине[3], — это вызывает в нашем уме и должно вызывать в уме всех здравомыслящих людей, всех истинных патриотов величайшее изумление!

Да, лгать истории, предавать святое дело человечности, покидать самые очевидные интересы демократии, клеветать на народ — значит принимать за него несколько сотен негодяев, у которых от француза лишь имя, от человека лишь обличье, которые трусливо вытаскивали одну за другой свои жертвы из казематов Аббатства или Ла Форс, закалывали их среди бела дня со всеми ухищрениями холодной жестокости и оскорбляли гнусными насмешками их слишком медленную агонию.

Народ, истинный народ, тот, что состоит из трудолюбивых и честных рабочих с горячим сердцем и патриотической жилкой, из молодых буржуа с благородными стремлениями и неукротимым мужеством, — ни на миг не смешался со злодеями, набранными Майяром в притонах столицы. Пока наёмные убийцы наблюдательного комитета устраивали в тюрьмах, по энергичному выражению Верньо, «бойню человеческого мяса», народ, истинный народ, был весь на Марсовом поле или перед помостами записи добровольцев; он отдавал чистейшую свою кровь на защиту отечества; он постыдился бы пролить кровь беззащитных несчастных.

Но если подавляющее большинство парижского населения не было соучастником избиения заключённых, как могло оно допустить его? А потому, что это злодеяние было совершено по приказу тех самых лиц, которые обязаны были блюсти уважение к закону; потому что вожаки убийц были облечены муниципальным шарфом; потому что убийство совершалось «административно»[4]. А из всех злодеяний самое гнусное, без сомнения, не то ли, которое совершается именем властей, коим общество вверило заботу о своей защите; то, которое под предлогом общественного спасения навязывается ошеломлённому населению и хотело бы быть принято как акт патриотизма? Когда происходит подобное ниспровержение всех начал, подобная перестановка всех ролей, совесть смущается, самые твёрдые мужества колеблются, самые энергичные решения шатаются, живые силы нации парализуются. Люди с сердцем, лишённые всякой связи между собой, ищут друг друга, не решаются узнать друг друга, сообщить друг другу свои мысли; когда наконец негодование готово соединить все воли, вырваться из всех уст, вооружить все руки, — уже поздно: преступление совершено!

Так произошло 2 сентября 1792 года, так происходит всякий раз, когда обладатели общественной власти обращают священный залог, им доверенный, на грубое удовлетворение своей ненависти или честолюбия и не боятся открыть свою диктатуру массовыми арестами, депортациями и убийствами.

Безнаказанность, сначала покрывшая сентябрьскую резню, эфемерное торжество тех, кто её совершил, позднее разгул демагогических идей, любовь к чрезвычайному и страсть к ужасному побудили некоторых писателей затемнять, искажать, отрицать самые достоверные факты. Но, слава Богу, истина пробилась. Из архивов и канцелярий удалось извлечь такую массу бесспорных и неопровержимых документов, что процесс, который вёлся так долго, окончательно завершён.

Поэтому мы, присяжные суда истории, не колеблясь отвечаем на этот важный и щекотливый вопрос, поставленный выше, таким зрело обдуманным вердиктом:

По совести, перед Богом и людьми — нет, население Парижа не было виновно в сентябрьском преступлении[5].

II

Кто же были виновники и каковы были их побуждения?

Виновниками были Марат, Дантон, Робеспьер, Манюэль, Эбер, Бийо-Варенн, Пани, Сержан, Фабр д'Эглантин, Камиль Демулен и ещё около дюжины более безвестных лиц, членов наблюдательного комитета или только генерального совета Коммуны.

Марат первым замыслил эту мысль и проповедовал её в своей гнусной газете, в своих мерзких афишах. Вечный доносчик, неистощимый изобретатель воображаемых заговоров, он проповедовал «освободительный союз» — таковы его собственные выражения — убийства и диктатуры. Хотя и полубезумный, привычный обитатель подвалов, кровавый сомнамбул обладал недюжинной ловкостью в достижении своих целей; он знал, какую власть в революционное время приобретает тот, кто окутывает себя тайной. Его убогая одежда, измученное, землистое лицо, появлявшееся на людях лишь в редчайших случаях, напыщенность его слога, тайная расклейка его писаний, когда он пользовался полнотой свободы, — всё это производило на толпу и даже на корифеев демагогической партии своего рода очарование: он навязал себя Коммуне, навязал себя наблюдательному комитету; он