Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

вместе с тем всё более ослабляет средства для исполнения декрета Национального собрания, которым национальная типография поставлена в постоянную деятельность днём и ночью.

АНИССОН-ДЮПЕРРОН».

«МУНИЦИПАЛИТЕТ ПАРИЖА.

Прикованный к прокурорскому месту, господа, я не могу, как хотел бы, пойти переговорить с вами о предписании, о котором я не знал и которое могло быть дано лишь по ошибке. Надобно понимать, что национальная типография безусловно необходима исполнительной власти. Два комиссара Коммуны изложат вам, господа, её чувства и её правила.

П. МАНЮЭЛЬ».

«То, что я узнаю, удивляет меня, господа; я полагал, что национальные станки возвращены; мне это обещали, и казалось даже, что это не составило труда. Ваше письмо и новое требование тотчас отнесены в наблюдательный комитет, в мэрию, где, надеюсь, правосудие свершится.

Подписано: МАНЮЭЛЬ».

[3] «Журналь де ла Репюблик», номер от 19 августа.

[4] Коммуна циркуляром от 24 августа предлагает сорока восьми секциям немедленно составить опись и сдать все документы, находящиеся у них в руках и могущие пролить свет на преступления 10 августа, их обстоятельства и последствия, и на их виновников. Все эти документы — заявления о подозрительных, показания свидетелей, доносы, протоколы арестов, обысков, допросов, наложения и снятия печатей — должны быть собраны в мэрии и заботами прокурора Коммуны сосредоточены и занесены в каталоги в руках наблюдательного комитета.

[5] См. рассказ г-жи де Фосс-Ландри.

[6] См. примечание II первого тома.

Демагогический гнев преследовал не только неприсягнувших священников, но даже сестёр милосердия, которые ещё в эту пору, среди народных волнений, продолжали посвящать себя служению бедным и больным. В письме, написанном Собранию секцией Руль от 24 августа («Журналь де Деба э Декре», с. 33 и 35, № 334; «Монитёр», с. 1010), мы видим, что серые сёстры прихода Мадлен были взяты из дома, который ещё занимали, и приведены в гражданский комитет секции. Разъярённая чернь окружала их, осыпала оскорблениями и угрозами. Понадобилось вмешательство двух членов Национального собрания, посланных им, чтобы успокоить волнение и вернуть бедных сестёр в их жилище.

В другом письме, адресованном Законодательному собранию секцией Кенз-Вен и написанном несколькими днями позже, мы читаем следующий донос: «Серые сёстры, служащие в больнице для подкидышей Сент-Антуанского предместья, в 1790 году постоянно отказывались принести присягу, которую закон предписывал всякому государственному служащему». — Серые сёстры превращены в государственных служащих!!! — «Эти сёстры внушают детям самые опасные правила, доходя до того, что уверяют их, будто, причастись они из рук присягнувшего священника, они приняли бы дьявола вместо Бога; они постоянно покровительствовали неприсягнувшим священникам и, вопреки всем законам, всегда укрывали их у себя. Из этого краткого изложения вы, законодатели, рассудите, могут ли подобные женщины продолжать воспитание детей отечества».

[7] «Журналь де Деба э Декре», с. 25, № 334.

[8] Гг. Бюше и Ру в своей «Парламентской истории», т. XVII, с. 159, приводят самый текст этого постановления.

[9] Неприсягнувшие священники, имевшие с 19 августа, дня обнародования закона, полных восемь дней, чтобы выехать за пределы департамента, не могли быть законно арестованы 31 августа и 1 сентября. Наблюдательный комитет, играя словами, заключал их поэтому не в тюрьмы в собственном смысле, а в «места содержания», учреждение которых не было предусмотрено ни законом, ни даже муниципальным постановлением. Так естественно объясняется, почему для Кармелитов и Сен-Фирмена не было заведено тюремных списков; имена несчастных, которых благодаря своему гнусному ухищрению наблюдательный комитет велел поместить в эти два дома, были едва записаны на летучих листках без всякой удостоверительной силы. Поэтому после резни установить смерть несчастных священников было гораздо труднее, чем смерть жертв, убитых в других тюрьмах.

[10] Прения о детях и вдовах эмигрантов едва упомянуты в «Монитёре», с. 1007 и 1008. Они воспроизведены с большими подробностями в «Журналь де Деба э Декре», № 334, с. 28 и след.

[11] «Монитёр», с. 1021. «Журналь де Деба э Декре», № 332, с. 77–78.

[12] См. описание этого праздника в «Революсьон де Пари» Прюдома, № CLXIV. Гг. Бюше и Ру воспроизвели его в своей «Парламентской истории», т. XVII, с. 209 и след.

Это описание нельзя обвинить в пристрастии к побеждённой партии; в таком преступлении никогда нельзя было упрекнуть журналиста Прюдома. Однако в нём содержатся драгоценные признания; они едва нуждаются в комментарии.

«Национальные гвардейцы явились на этот праздник толпами, по-видимому, чтобы вознаградить себя за то, что не показались в день действия... Это мрачное торжество, чей предмет должен был попеременно внушать сосредоточенность печали и святое негодование против виновников резни, поминовение которой совершалось, не произвело на толпу зрителей такого действия; в шествии креп был на всех руках, но траура не было на лицах. Вид рассеянности и даже шумное веселье слишком заметно противоречили символам скорби и разрушали их иллюзию».

Какой неопровержимый ответ, заранее данный Прюдомом современным историкам, утверждавшим, будто революция 10 августа была совершена национальной гвардией Парижа и встретила рукоплескания всего населения столицы!

[13] Всё это время остатки прежней директории департамента продолжали заседать, но занимались лишь неотложными делами, касавшимися других коммун департамента; что же касается столицы, то диктаторы из Ратуши навели там порядок. Уже 14-го они собственной властью приняли постановление, которым объявляли полномочия департамента приостановленными во всём, что касалось города Парижа. Департамент в точности подчинился этому предписанию.

Постановления парижской директории за период с 11 по 21 августа подписаны гг. Дюмоном, Левейяром, Гунью, де Жюссьё, де Фокомпре. Рёдерер, номинально оставшийся генеральным прокурором-синдиком, с 14 августа заменяется своим заместителем Гунью; он был вынужден скрываться, подвергаясь ожесточённым нападкам победителей за своё поведение утром 10 августа.

[14] Директория, избранная 21 августа, была составлена из гг. Ренье, Курно, Лашевардьера, Леблана, Колена, Пикенара, Сальмона, Дюбуа и Моморо — лиц, которые были и остались совершенно неизвестными, за исключением последнего, большого друга Шометта и Эбера, чьё имя ещё не раз встретится в нашем рассказе. Новым генеральным прокурором-синдиком был некий Бертело, столь же неизвестный, как и его коллеги.

[15] Вот, согласно самой речи оратора, полномочия, которые признавал за собой генеральный совет:

раскладка налогов, производство общественных работ, надзор за всем движимым и недвижимым имуществом, принадлежащим государству, секвестр и продажа имущества эмигрантов, поощрение земледелия и промышленности, обнародование законов.

[16] Это низкое отречение департаментских администраторов, это дерзкое ниспровержение всякой иерархии неопровержимо удостоверяется «Журналь де Деба э Декре», который содержит рассказ о двух появлениях департаментских администраторов у барьера Собрания: одном в заседании 22 августа утром (с. 406 № 329), когда они явились одни; другом в вечернем заседании (с. 7 № 330), когда они вернулись в