Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

интересы народа; подобная низость недостойна нас, недостойна наших сограждан, и никогда, нет, никогда она не запятнает страниц Французской революции».

Во время чтения этого длинного образца красноречия, где имена «интриганы», «клеветники», «обманщики» щедро расточались членам чрезвычайной комиссии, Собрание оставалось безмолвным и бесстрастным. Едва Тальен окончил свою речь, как прокурор-синдик Манюэль просит позволения прибавить одно лишь замечание; опираясь на то злополучное голосование, которым представители нации пытались смягчить, будто это было возможно, удар, нанесённый Коммуне, он указывает, что Собрание издало два противоречащих друг другу декрета: первым оно распускает временную Коммуну, вторым объявляет, что эта Коммуна заслужила благодарность отечества; комиссарам приходится жаловаться на тот или другой из этих декретов. Едва прокурор Коммуны заканчивает своё замечание, председатель Лакруа берёт слово:

«Все конституционные власти проистекают из одного источника. Закон, от которого они исходят, определил их обязанности, их функции, их пределы. Образование временной Коммуны Парижа противно существующим законам. Оно есть следствие чрезвычайного и необходимого кризиса; но когда эти опасные обстоятельства миновали, временная власть должна исчезнуть вместе с ними. Неужели вы, господа, захотите обесчестить нашу прекрасную Революцию, дав всей империи зрелище коммуны, мятежной против общей воли и закона? Париж — великий город, который по своему населению и многочисленным национальным учреждениям, в нём заключённым, соединяет в себе наибольшие преимущества; что сказала бы Франция, если бы этот прекрасный город облёк временный совет диктаторской властью, пожелал обособить его от остальной империи, пожелал уклоняться от общих законов, попытался бы спорить о власти с Национальным собранием? Но Париж не подаст такого примера. Вчера был издан декрет, Национальное собрание исполнило свой долг, — вы исполните свой».

Собрание и часть граждан живо рукоплещут.

«Вы требуете отмены декрета, — прибавляет председатель, — Собрание рассмотрит вашу петицию; вы должны всего ожидать от его справедливости: оно приглашает вас присутствовать на заседании».

Занесение в протокол адреса Коммуны с ответом председателя ставится на голосование и принимается. В ту минуту, когда Лакруа уступает кресло Верньо, у барьера появляются трое граждан.

Они выдают себя за депутатов народа, но они лишь делегаты того революционного сброда, о присутствии которого за несколько мгновений до того сообщал начальник караула Фельянов.

«Народ трибун, — восклицает один из них, — Национальное собрание и вы, господин председатель, мы пришли именем народа, который ждёт у дверей, просить допустить нас к барьеру и пройти по залу, чтобы видеть тех, у кого есть мужество говорить за нас, чтобы видеть представителей Коммуны, которые здесь находятся. Мы все подписали клятву умереть, если нужно, вместе с Коммуной».

Председатель Верньо отвечает им: «Национальное собрание всегда защищало и всегда будет защищать, среди величайших опасностей, интересы народа; но они были бы подорваны, если бы закон был нарушен, если бы было оказано неуважение представителям нации. Национальное собрание, исполненное чувства своего достоинства, не забудет, что оно представляет всю нацию; вас же оно приглашает предупредить ваших сограждан, что оно равно будет поддерживать свободу народа и уважение, должное конституционным властям».

Председатель ничего не сказал о требовании трёх петиционеров — пройти перед Собранием им и их странным доверителям. Лакруа пренебрежительно замечает, что Собранию нечего терять время. Эти слова не обескураживают петиционеров, которые завязывают через зал нечто вроде диалога с депутатом, только что сошедшим с кресла, чтобы лучше дать им отпор.

ОДИН ИЗ ПЕТИЦИОНЕРОВ. — Мы пришли именем народа и требуем видеть наших представителей в Коммуне.

ЛАКРУА. — Мы тоже ваши представители, сударь.

ДРУГОЙ ПЕТИЦИОНЕР. — Народ свободен, а у него отнимают свободу.

ЛАКРУА. — А я спрашиваю: свободны ли мы?

Подобная сцена не могла затягиваться. Манюэль, Тальен и несколько других муниципальных чиновников, оставшихся у барьера, сами уводят своих непрошеных защитников. Прокурор-синдик вскоре возвращается и объявляет, что сборище, гораздо менее многочисленное, чем говорили, только что рассеялось по его слову и что он приказал арестовать трёх или четырёх весьма виновных петиционеров. Манюэль и его коллеги получают поздравления Собрания, но тем не менее вынуждены удалиться, не имея возможности отнести своим друзьям из Ратуши хоть какую-нибудь надежду на отмену или отказ от декрета, распустившего повстанческую Коммуну.

В тот же день, в конце вечернего заседания, Гюгенен, председатель генерального совета, и Меэ, помощник секретаря-письмоводителя, являются наконец к барьеру, повинуясь декрету, вызвавшему их для объяснений по поводу приказа об аресте Жире-Дюпре. — «Если я не явился раньше, — говорит Гюгенен, — то лишь потому, что узнал о приказах Национального собрания только из публичных листков». — Секретарь Меэ объясняет, как сильно преувеличена важность дела «Патриот франсэ». Генеральный совет хотел лишь выяснить, происходит ли утверждение журналиста из ошибки или клеветы, чтобы преследовать последнюю или исправить первую. Объяснения обоих обвиняемых передаются в чрезвычайную комиссию, и им оказываются почести заседания.

Если бы Собрание имело силу упорствовать в том спокойном и достойном положении, которое оно сумело сохранять в течение всего дня 31 августа, повстанческая Коммуна была бы окончательно сломлена, и самая кровавая страница революционных летописей не была бы вписана в историю нашей страны.

Примечания:

[1] Все эти адреса похожи друг на друга и стоят друг друга; только как образец мы приводим один, не лишённый некоторой оригинальности; он исходит от народного общества Нима и датирован 21 августа 1792 года.

«Законодатели,

мы рукоплещем спасительным декретам, которые вы только что издали; мы — санкюлоты; порядочные люди чаще меняют одежду и мнения. Санкюлоты почти не меняют платья, они почитают себя счастливыми, когда оно у них есть. Что же до их мнения, то у них может быть лишь одно — любовь к отечеству; его они не меняют никогда».

[2] Мы нашли письмо г-на Аниссона-Дюперрона и две записки Манюэля, относящиеся к этому делу.

«Г-н Марат снова является в национальную типографию Лувра и требует дополнительной выдачи шрифта и разных типографских принадлежностей в силу предписания наблюдательного комитета Коммуны, по которому ему уже были выданы четыре печатных станка и набор шрифтов и оригинал которого, как и расписка г-на Марата, находятся в канцелярии чрезвычайной комиссии Национального собрания.

Директор национальной типографии Лувра просит гг. членов чрезвычайной комиссии дать ему свои приказания и изложить своё решение на полях этой записки относительно нового требования г-на Марата.

Директор замечает, что четыре станка, унесённые г-ном Маратом, входят в число десяти, описанных как принадлежащие нации по декрету Национального собрания от 14 августа 1790 года, и что выдача им других типографских принадлежностей и шрифтов уменьшает на столько же национальную собственность, хранителем которой он себя признал, а