Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

временной Коммуны просят допустить их к барьеру. Но чтобы понять новую сцену, которая сейчас развернётся, надобно перенестись в Ратушу и узнать, что постановил совет Коммуны, собравшийся по настоятельному приглашению Тальена, в той крайней опасности, в которой он находится.

Узурпаторы, когда первая вспышка гнева прошла, почувствовали необходимость дать Собранию какое-нибудь призрачное удовлетворение, которое задержало бы исполнение декрета о роспуске и дало бы им время завершить приготовления к обороне. Коммуну обвиняли в расстройстве различных муниципальных служб, в особенности продовольственной, в систематическом сведении на нет власти мэра. Они поспешили признать себя виновными по первому пункту, приняв постановление, которым признают пользу, какую могут принести администрации дарования и опытность прежних администраторов, восстанавливают их в должностях и объявляют, что лица, назначенные на их место, должны считаться их заместителями и иметь лишь совещательный голос в собраниях корпуса и муниципального бюро. В то же время они поручают Робеспьеру составить адрес Национальному собранию, в котором он должен изложить все меры, принятые с 10 августа комиссарами секций, и все гражданские подвиги, которыми эти спасители отечества ознаменовали исполнение своей миссии.

На следующий день, 31-го, прежде чем Робеспьер представит адрес, составленный им ночью, хотят заручиться если не деятельным, то хотя бы внешним содействием Петиона и ещё раз воспользоваться его напускным добродушием, чтобы усыпить негодование его друзей из Жиронды. К нему поэтому с величайшей торжественностью отправляют депутацию, которой поручено пригласить его почтить генеральный совет своим присутствием. Счастливый и гордый значением, которое ему наконец соблаговолили придать, мэр тотчас спешит в Ратушу вновь занять кресло, от которого его отстраняли двадцать дней. Едва шум, вызванный его прибытием, утихает, как заместитель прокурора-синдика поднимается и от имени всего совета поздравляет себя с возвращением на свой пост любимого магистрата. Первый представитель города сможет, прибавляет оратор, проникнуться теми истинами, которые ему будет поручено отнести в Законодательное собрание, дабы оправдать генеральный совет от столь же ложных, сколь и гнусных обвинений, которыми его осмелились очернить.

Петион начинает понимать, что попался в ловушку. Отвечая на только что обращённую к нему официальную речь, он высказывает несколько жалоб на трудное положение, созданное ему с 10 августа. Если он счёл нужным воздерживаться от председательствования на заседаниях совета, то, говорит он, потому, что не видел ясно, какие обязанности ему оставлены, что он оказался между членами муниципальности, не считавшими себя законно отрешёнными, и патриотами, которые заменяли их, быть может, без вполне правильных оснований. Он полон сожалений о своих прежних коллегах, полон расположения к новым, скорбя, однако, об ошибках, в которые те могли впасть. Он пространно распространяется о средствах примирить различные притязания, исправить ошибки прошлого, предотвратить опасное и неблагоразумное столкновение между Коммуной и Национальным собранием. Заканчивает он свою речь, по своему неизменному обыкновению, восхваляя своё мужество, своё благоразумие и своё глубокое знание людей и вещей.

Заместитель генерального прокурора отвечает, то есть опровергает сетования, только что высказанные Петионом, и заводит новую хвалу всему, что сделал генеральный совет с той минуты, как был облечён доверием народа[61].

Но совет собрался вовсе не для того, чтобы выслушивать кисло-сладкие упрёки Петиона; речь шла об одобрении адреса, составить который было поручено Робеспьеру. Его читают среди единодушных рукоплесканий; принятый единогласно, он должен быть немедленно отнесён к барьеру Собрания. Петиону объявляют, что на него рассчитывали для исполнения этого поручения, ибо, внушают ему, по особому муниципальному закону Парижа первый магистрат Коммуны должен становиться во главе всех депутаций, одобряет ли он или нет мнение, которое им поручено передать конституционным властям.

Со времени водворения новой Коммуны эта статья закона была совершенно забыта, и диктаторы из Ратуши, почти ежедневно, а иногда и по нескольку раз в день посылавшие депутации в Законодательное собрание, по-видимому, мало о ней заботились. Но сегодня они о ней вспомнили; они в восторге от возможности добиться отмены декрета от 30 августа устами того самого человека, которого обвиняют в том, что он был его тайным вдохновителем.

Эта просьба, официально сформулированная заместителем прокурора Коммуны, встречается трибунами с величайшим одобрением; их удвоенные рукоплескания находят отголосок даже на Гревской площади, среди того сброда, который заправилы держат на жалованье и который они то выводят на свет, то прячут во тьме, смотря по тому, нужно ли им устрашать противников или усыплять их ложной безопасностью.

Перед этим огромным одобрением мэр Парижа не возражает более ничего и выходит, провожаемый рукоплесканиями тех, кто только что так ловко сыграл на его легковерии и слепой страсти к народной благосклонности.

XIII

В ту минуту, когда Петион и члены депутации, которым поручено скорее надзирать за ним, чем сопровождать его, появляются у дверей зала Фельянов, Национальное собрание только что приняло те решения, о которых мы говорили и которые были логическим дополнением декрета от 30 августа.

Допущенный к барьеру, мэр, не желая себя компрометировать, произносит лишь следующие двусмысленные слова: «Господа, генеральный совет Коммуны пришёл изложить вам побуждения своего поведения и представить вам меру, способную примирить ваше одобрение с общественным интересом, меру, которая немедленно приведёт администрацию в действие». Сделав такое представление, остаток стыдливости мешает ему самому читать адрес, где на каждой строке содержатся против его друзей обвинения в слабости, затрагивающие и его самого; он предоставляет это официальному органу Коммуны, секретарю-письмоводителю Тальену. Наглый манифест гласил следующее[62]:

«Законодатели,

представители Коммуны предстают сегодня перед вами с доверием. Они были оклеветаны, их судили, не выслушав; они пришли требовать правосудия и сказать вам всю истину.

Посланные народом в ночь с 9 на 10 августа, чтобы спасти общественное дело, чтобы сокрушить гордую главу деспотизма, который, ободрённый некоторыми успехами, мнил возможным вновь поработить французский народ, они должны были сделать то, что сделали. ЗЛО БЫЛО ВЕЛИКО, ЛЕКАРСТВО ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ КРАЙНИМ; народ не ограничивал их полномочий, не втискивал их в узкие пределы; он сказал им: „Идите, спасайте нас; всё, что вы сделаете, мы одобрим“.

В ту достопамятную ночь, когда мэр Парижа удерживался заложником в Тюильрийском дворце, когда законодательному корпусу угрожали, когда в этой новой Бастилии были собраны наёмные орды, чтобы перерезать друзей свободы, — мы, собравшись в городском доме, в тишине готовили мину, которая должна была разрушить все контрреволюционные замыслы; к полуночи двадцать семь секций[63], то есть большинство Коммуны, уже прислали комиссаров с неограниченными полномочиями спасать общественное дело; оттуда-то мы и направляли гражданские легионы, дабы окружить и защитить место ваших заседаний. Мы спрашиваем вас: разве законодательный корпус не всегда был уважаем? и, должны мы сказать, эти