Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

«Фауста», этой мечты своей юности, которой суждено было стать главным трудом его жизни. Прикомандированный в качестве личного секретаря к великому герцогу Веймарскому, он следовал за генеральным штабом австро-прусской армии до Вальми и во время всего отступления. Вечером 20 сентября, отвечая на вопрос о результатах дня, он произнес эти пророческие слова: «Я думаю, что на этом месте и с этого дня начинается новая эра для всемирной истории, и мы можем сказать: я был здесь!»

Шатобриану было всего двадцать четыре года; он сам себя еще не знал. Вернувшись из Америки, чтобы пролить кровь за своего короля, о несчастьях которого он узнал на берегах Огайо, среди семинолов и мускогов, он смог присоединиться к армии принцев лишь в последних числах августа, в тот момент, когда она, вторгшись во Францию, направлялась к Тионвилю. Шатобриан, затерянный в рядах роты бретонских дворян, совершил кампанию с мушкетом, курок которого не спускался, с рукописью своего «Путешествия в Америку», «Аталой» и маленьким Гомером. В этой короткой экспедиции он рисковал жизнью по крайней мере дважды. Две пули пробили его ранец, его спасла «Атала», которая, как преданная дочь, встала между своим отцом и вражеским свинцом. Несколько дней спустя он был ранен в правую ногу осколком снаряда, когда крепко спал под колесами лафета в батарее, где он стоял на карауле.

Заболев оспой во время отступления, последовавшего за снятием осады Тионвиля, распущенный вместе со всей своей ротой близ Лонгви, он направляется в Остенде один, пешком, опираясь на костыль и едва передвигаясь. Он падает почти мертвым посреди Арденнского леса; его подбирают в одном из фургонов принца де Линя и оставляют на дороге при въезде в Брюссель. Чудесным образом исцелившись, он отправляется на Джерси и переезжает в Англию, где его ждут мучительные испытания нужды и тайные муки зарождающегося гения. Из этой печальной кампании он вынес по крайней мере живые воспоминания о военной жизни, которые он должен был воспроизвести с таким блеском в шестой книге «Мучеников».

После Вальми, как и до него, дорога на Шалон и Париж была открыта перед австро-пруссаками. Герцог Брауншвейгский не хотел идти по ней, не выбив французов с занимаемой ими позиции. Его попытка провалилась, должен ли он был идти на Париж или дать второе сражение? И тот и другой вариант были чреваты опасностями. Идти немедленно на Париж значило рискнуть быть преследуемым армией в шестьдесят тысяч человек, опьяненных энтузиазмом от первой победы, и столкнуться с массовыми наборами, организуемыми во всех департаментах. С другой стороны, как атаковать снова, на неприступном амфитеатре, войска, чью прочность они только что оценили и от которых их отделяли пруды, ручьи, болота?

Зная преимущество своей позиции, Дюмурье оставался глуше, чем когда-либо, к предписаниям из Парижа. Там сначала не оценили всей важности дня 20 сентября; каждый день исполнительный совет, поздравляя победителя, призывал его удовлетвориться достигнутым успехом и прийти прикрыть переправы через Марну. Французский генерал оставался непоколебим, сумел удержать Келлермана рядом с собой и ждал.

Герцог Брауншвейгский оставался в полной неподвижности восемь дней, не зная, что предпринять. 29 сентября он решил начать отступление. Его положение стало невыносимым: его обозы с провизией, вынужденные почти все проходить через аргоннские теснины, встречали разбитые дороги и часто захватывались партизанскими отрядами, действовавшими в тылу. Плохое питание, лишения всякого рода, суровость сезона породили дизентерию в австро-прусской армии, и эта ужасная болезнь начала опустошать ее ряды. Известия из Эльзаса и Лотарингии были плачевными. Осада Тионвиля не двигалась; Бирон только что отправил своего заместителя Кюстина на Вормс и Шпейер. Раздор царил между командирами объединенных армий. Прусский король горько жаловался на австрийский контингент, который плохо его поддерживал, и на эмигрантов, которые его обманули. Он думал, что имеет дело лишь с дезорганизованными войсками, а увидел, как его старые полки были остановлены уже в первом деле непоколебимой стойкостью солдат Келлермана и Дюмурье. Ему говорили, что огромное большинство населения ждет только его прихода, чтобы пасть к его ногам и признать суверенную власть братьев короля, которых он вел за собой; но, за исключением нескольких разрозненных присоединений, вокруг него образовалась пустота; жители бежали при приближении его войск, уводя скот и имущество, а иногда бросались с вилами и косами на отдельных солдат и фуражиров. Утверждали, что у французской армии больше нет командиров, кроме невежественных и грубых офицеров, набранных в парижских лавках; а с начала военных действий его штаб имел дело с генералами, которые с честью отвергали самые блестящие предложения, проявляли самые тонкие чувства и демонстрировали самые выдающиеся таланты.

Уже 22-го Дюмурье имел конференцию с полковником Манштейном, генерал-адъютантом прусского короля. Эта конференция имела официальным предлогом урегулирование картеля для обмена пленными, но было затронуто много других вопросов. В следующие дни состоялись и другие беседы между различными генералами, командовавшими аванпостами прусской армии, и генералами Дювалем, Тувено и Депре де Красье; даже Вестерманн был вовлечен в обсуждавшиеся там вопросы. Прусские переговорщики настаивали только на одном пункте: судьбе Людовика XVI и его семьи; но, хотя они и соглашались с французскими генералами в том, что сожалеют об этом, последние заявили, что такое дело не входит в их компетенцию. До какого предела были доведены эти конференции, невозможно сказать; но несомненно, что хотели убедить прусского короля в том, что Людовик XVI не подвергается в Тампле дурному обращению, и что Манюэль, в качестве прокурора-синдика Коммуны, был уполномочен собрать все постановления, принятые Коммуной по этому вопросу, и отправить их в лагерь Дюмурье¹.

Картель об обмене был подписан 24-го; он касался только прусских, австрийских и гессенских войск, находившихся под командованием герцога Брауншвейгского, генерала Клерфэ и принца Гогенлоэ; следовательно, эмигранты в него не входили. Дюмурье категорически отказался включить их в картель. «Это французы, — воскликнул он, — воюющие против своей родины и ведущие войну от своего имени; пруссаки не имеют права договариваться за них». Манштейн не настаивал, и, в результате расчетливого умолчания, прусский король согласился оставить на произвол судьбы тех эмигрантов, которые попали бы в руки партизанских отрядов, брошенных во всех направлениях на фланги и в тыл армии вторжения. Надо признать, что в этом случае поведение командиров коалиционной армии не имело ничего рыцарского; прусский король, разрешив своему доверенному офицеру Манштейну поставить свою подпись под этим