Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

которые многие из них могли совершить, — что было почти невозможно в тот короткий двадцатичетырёхчасовой срок, который им давался, чтобы очистить помещение. С другой стороны, первичные выборы, из которых во второй степени должны были выйти депутаты Конвента, уже начались, и заправилы Коммуны чувствовали себя погибшими, если не найдут убежища в этом собрании и не составят ему парижскую депутацию, способную господствовать над ним посредством террора. Итак, в двойном интересе — политическом и денежном — временные представители Коммуны были весьма мало расположены дать лишить себя должностей, делавших их всесильными и неуязвимыми.

Поэтому, едва первая весть о декрете достигает Ратуши, Тальен рассылает каждому из членов совета Коммуны циркуляр такого содержания:

«Скорее на свой пост, дорогие коллеги; только что издан декрет Национального собрания: генеральный совет распущен; ещё сегодня вы представители народа; приходите соединиться с нами, мы ждём вас в городском доме»[54].

Мы скоро увидим, каковы были последствия этого настоятельного призыва.

Вечером 30-го муниципальный чиновник Доне, обвинённый в похищении знаменитой пушки с серебряной насечкой, является к барьеру Законодательного собрания и старается оправдать своё странное поведение; он приносит свидетельства, доказывающие, что пушка сдана на хранение в секцию Руль[55]. Что касается обысков, произведённых им у одного из жильцов дома Хранилища мебели, он утверждает, что предпринял их лишь потому, что ему донесли на этого человека как на подозрительного; если же он обыскал секретер и унёс бумаги, то это простая полицейская мера. «Впрочем, — говорит он в заключение, — я позаботился составить протокол обо всех этих фактах!»

Базир требует, чтобы Собрание объявило себя удовлетворённым объяснениями муниципального чиновника, но Лакруа живо возражает: «Собрание должно высказаться лишь по рассмотрении обещанных ему протоколов».

Гранженёв замечает, что ничто так не противоречит наложению печатей, как предварительное изъятие вещей. Доне после нескольких увиливаний вынужден признаться, что велел слесарю взломать двери и шкафы квартиры, обысканной им в Хранилище мебели. Объяснение кажется подозрительным, и Собрание, далёкое от того, чтобы выдать обвиняемому то свидетельство о благонадёжности, которого требует Базир, передаёт поведение этого служителя закона на рассмотрение своих комитетов.

На следующее утро Верньо приходит от имени Двадцати одного прочесть два декрета, из которых каждый отвечает одному из двух происшествий, случившихся накануне и позавчера. В силу первого все вещи, сданные в Хранилище мебели, найденные в Тюильри, в церквах, в домах, принадлежащих цивильному листу, объявляются собственностью нации; министр внутренних дел должен в тот же день отдать распоряжения о возвращении в Хранилище мебели предметов, которые могли быть оттуда вынесены и перенесены в другие хранилища; он должен в двухдневный срок потребовать от комиссаров секций, составлявших с 10 августа совет Коммуны, отчёта обо всех вещах, охрана коих была поручена их надзору или которые были перенесены в городской дом; наконец, все золотые и серебряные изделия и все драгоценности, вынесенные комиссарами из королевских домов, церквей и других общественных и частных мест, должны быть безотлагательно и под их ответственностью сданы в национальное казначейство, а оттуда на Монетный двор[56].

Согласно второму декрету, необходимо пресечь посягательства на личную свободу, от кого бы из конституционных властей они ни исходили; поэтому надлежит аннулировать, как посягающие на личную свободу и свободу печати, приказы о приводе и аресте, выданные генеральным советом Парижской коммуны 30 августа против г-на Жире-Дюпре, и предписать парижской муниципальности держаться в отношении приказов о приводе и аресте в пределах, предписанных законом об общей полиции и государственной безопасности[57].

Оба решения были ясны и точны: первым Коммуна решительно подозревалась в попустительстве кражам и расхищениям; вторым она уличалась и изобличалась в произвольных действиях.

Некоторых депутатов, по-видимому, пугает вызывающая форма выводов, предложенных чрезвычайной комиссией. Шарлье требует, чтобы декрет относительно Жире-Дюпре был передан Двадцати одному с тем, чтобы они представили простое объяснение насчёт приказов о приводе. Тюрио приглашает коллег не осуждать генеральный совет, не выслушав его. Но Верньо замечает, что он и так слишком долго медлил повиноваться приказам Собрания. Тюрио ещё пытается извинить Коммуну и намекает, что обнародование предложенного декрета может быть опасно. — «Я требую, — восклицает Марбо, — чтобы член Собрания, который боится какого-то представителя Коммуны, дал действовать тем, у кого есть сердце и мужество». — Ребуль пользуется этим энергичным вмешательством, чтобы указать Собранию на расклеенные по всем стенам Парижа поджигательские афиши за подписью Марата. «Говорят, — прибавляет мужественный депутат, — что не следует касаться этого вопроса в настоящую минуту, а я скажу тем, кто боится движения в столице: в департаментах поднимется великое движение, которое заглушит парижское... Что же касается Жире-Дюпре, то важно, чтобы свобода печати была отомщена в его лице и чтобы гражданин, подвергшийся преследованию лишь по частной злобе и не злоумышлявший против безопасности государства, нашёл по крайней мере убежище в Национальном собрании, в приюте закона».

Верньо вновь читает проект декрета о Жире-Дюпре; он принимается, как незадолго перед тем был принят другой[58].

Камбон тотчас после голосования восклицает: «Вы только что отомстили за частное лицо, пострадавшее от посягательства на свободу, а я пришёл просить вас отомстить за народ, пострадавший от посягательства на общую безопасность!» С этими словами он сообщает о побеге бывшего принца де Пуа и обвиняет муниципальных чиновников, которым было поручено его арестовать, в том, что они дали себя подкупить. Собрание принимает к сведению обвинение Камбона и поручает чрезвычайной комиссии заняться этим делом. Ларивьер, с начала прений просивший слова, наконец получает его[59] и восклицает: «Этой меры недостаточно; я пришёл спросить депутатов восьмидесяти трёх департаментов, достанет ли у них энергии, чтобы именем нации потребовать уважения и повиновения?.. Председатель генерального совета временной Коммуны Парижа был вызван к вашему барьеру, но не явился и отказывается повиноваться закону... Я слышал, будто народ... Ах, можно ли так унижать парижан в их собственных глазах? Можно ли так унижать национальное достоинство, предполагая нас достаточно низкими, чтобы не подавлять бесчинства, где бы они ни находились? Господа, слушайтесь вашей совести, помните о ваших доверителях и об отчёте, который вы им дадите. Сохраните мужество и заставьте уважать законы... Для чести граждан Парижа и для вашей собственной чести я требую, чтобы гражданин, вызванный к барьеру, был приведён туда немедленно, в этом же заседании».

Со всех сторон раздаются неистовые рукоплескания. Однако Лагреволю удаётся не дать Собранию уступить своему воодушевлению; оно довольствуется тем, что напоминает министру внутренних дел об исполнении декрета, изданного накануне[60].

XII

Едва успели вернуться к повестке дня, как председатель объявляет, что Петион и Манюэль во главе многочисленной депутации