Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

одни исследователи полагают, что это были mastíns (мастифы), которые обычно охраняли скот от волков, а другие считают, что, вероятнее всего, это были alanos (аланы) и lebrels (борзые), которые принимали участие в охоте[352].

Такие псы-вассалы выполняли множество задач. В «Декадах о Новом Свете» (De orbe novo), основанных на переписке и беседах с ветеранами Конкисты, Пьетро Мартире рассказывает европейцам о мощи собачьих атак. «Поразительные истории повествуют о тех собаках, коих испанцы берут с собой в битву, – писал он. – Часто не нужно ни мечей, ни копий, чтобы обратить врага в бегство. Собакам дают команду построиться в авангарде, и, только завидев сих грозных молоссов и услышав их непривычный лай, туземцы нарушают свои ряды и обращаются в бегство, будто их привело в ужас и недоумение какое-то неслыханное чудище». При этом Мартире отмечал, что собаки не производили столь сильного впечатления на карибов, «которые [были] смелее и больше смыслили в войне», а потому стреляли отравленными стрелами «с быстротой молнии… [и] убивали великое множество псов»[353].

Собаки не просто терзали, запугивали и разгоняли туземных воинов во время жестоких атак, они были призваны устрашать и усмирять мирное население. В «усмирительных» походах собаки помогали европейцам порабощать местных жителей или превращать их в подданных, которые будут снабжать колонистов продовольствием или работать на них, занимаясь экстрактивистским промыслом, добывая полезные ископаемые или ныряя за жемчугом. Собаки служили основным средством в попытках принудить мирное население пойти навстречу обременительным требованиям колонистов, включавших в себя дань и трудовую повинность, о чем говорит то обстоятельство, что, согласно дошедшим до нас свидетельствам, жертвами aperreamiento (губительного натравливания собак) чаще всего становились союзники, а не противники конкистадоров. В 1518 году королевский подданный Алонсо де Суасо писал Карлу V о печально известном aperreamiento[354], случившемся на золотых приисках. Некий капитан, служивший на Тьерра-Фирме под началом Васко Нуньеса де Бальбоа, взял в заложники касика (вождя индейцев), который перед этим щедро угощал его «зажаренной на вертеле олениной, обилием вареной и жареной индейки и запеченной рыбой». Он грозился «устроить ему aperreamiento, то есть бросить собакам на растерзание». Поэтому касик велел принести ему золото, но капитан счел, что этого мало, и потребовал еще больше, тогда ему принесли еще, но и этого было недостаточно. И хотя касик настаивал, что «у него больше ничего нет, а если бы было, то он бы все отдал», капитан убил его каленым железом, «а на остальных с величайшею жестокостью напустил собак». Подобным же образом он поступил со всеми касиками в округе: «ограбил, затравил собаками и сжег, а [других] заковал в кандалы и поработил»[355].

Попытки Лас Касаса и его единомышленников положить конец практике aperreamiento были не совсем напрасны. Корона неоднократно издавала королевские указы, требуя от конкистадоров если не полностью отказаться от травли, то хотя бы сократить ее. Например, в 1541 году королевский указ велел Франсиско Писарро, губернатору Перу, разобраться в «вопросе perros carniceros (кровожадных псов), коим испанцы скармливают индейцев, ибо собаки атакуют туземцев и наносят им увечья там, где застанут», и приказывал ему «истребить подобных собак», добавляя при этом: «если только в них нет больше надобности»[356]. Заключительная часть распоряжения свидетельствует о том, что король не только накладывает запрет на подобную практику, но и выдает разрешение на убийство собак. Через несколько лет после этого стали выходить королевские указы, объявлявшие perros bravos (собак-убийц) вне закона[357]. Неоднократное появление таких законов по всей территории испанских колоний показывает, какое распространение получила эта практика и насколько ограничена была королевская власть в ее реформировании.

Мнение европейских историков о том, что туземцы причисляли собак к наиболее грозным захватчикам, подтверждается свидетельствами коренных народов о ходе завоевания. Собаки занимают центральное место в хрониках завоеваний, написанных самими науа. Рассказывая, что шпионы Монтесумы сообщили своему правителю о прибытии в Веракрус кораблей, летописцы уделяли особое внимание вооружению противника. Сначала они сообщали про огнестрельные орудия, затем переходили к «тому железу, что составляло ратные доспехи [конкистадоров]», и наконец описывали собак: «Собаки у них были очень крупные. У них были загнутые уши и огромная разинутая пасть. Глаза будто огонь, будто пламя; глаза желтые, огненно-желтые. У них были тощие бока с выпирающими ребрами и впалый живот. Они были очень высокие, нервные; ходили, тяжело дыша и высунув язык. Они были пятнистыми, будто леопарды и пестрыми. Когда Монтесума услышал про них, он очень испугался. Он едва не лишился чувств»[358]. Манускрипт, созданный науа примерно в 1560 году, запечатлел, как правителя Чолулы наказывают при помощи aperreamiento[359].

Исследование роли животных-вассалов в усмирении коренного населения Америки помогает выявить те исторические условия, что способствовали завоеванию, и выйти за рамки обобщений относительно «дегуманизации» противника. Отношение Овьедо к боевым собакам раскрывает мировосприятие, свойственное конкистадорам в начале XVI века. Показательно, что в Historia general («Всеобщей истории») 1535 года он возносит хвалу этим собакам отнюдь не в разделе о «зверях земных» и даже не в главе, посвященной «одомашненным псам-метисам» таино[360]. Вместо этого он отводит им особое место и рассказывает о них с тем же почтением, что и о своих боевых товарищах, упоминая их в массе как участников походов и выделяя некоторых по отдельности. Тем самым Овьедо превозносит собак, а с ними и лошадей над всеми остальными животными и даже над многими из людей. В главе, посвященной наиболее выдающимся конкистадорам, он открыто воздает хвалу собакам:

«Не одного только человека до́лжно восхвалять и награждать по заслугам и добродетелям его, но (как наставляют нас те, что владеет пером) всякую тварь земную… ибо твари земные отличаются друг от друга и проявляют добродетель через деяния свои и превосходят своими добрыми свершениями и делами иного из людей»[361].

Привилегированное положение боевых псов отражало европейскую охотничью традицию, которая приписывала благородство животным-вассалам: собакам, коням и хищным птицам, принимавшим участие в охоте. В Америке боевых псов одаривали долей награбленного подобно тому, как в Европе охотничьих собак награждали частью добычи.

Экспорт охоты и войны на американскую землю упрочивал за собаками и лошадьми статус субъекта, но вместе с тем способствовал формированию интерсубъективных основ проторасистских категорий, что приводило к объективации коренного населения и выходцев из Африки. Как утверждалось в Aviso de caçadores y de caça («Наставлении об охоте и охотниках»), охота являла собой «покорение птиц и диких зверей методами войны»[362]. Однако в Америке эта формула приобрела обратное значение: если раньше врагами считали животных, на которых охотились, то теперь неприятеля видели в людях – коренных обитателях этих земель, а впоследствии и в непокорных рабах африканского происхождения. Вскоре все это стало принято называть montería