Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

IV

5 сентября Брауншвейг, овладев Верденом, переправляет свой авангард через Маас. Он направляет первую атаку на позицию Излетт, которую занимает Диллон. Он отброшен и теряет семь дней в бесплодных попытках. Но 13-го, по одной из тех военных случайностей, которые срывают самые искусные расчеты, пост Круа-о-Буа внезапно оказывается обнаженным, так как батальоны, которые должны были сменить другие, не прибыли в назначенное время. К несчастью, принц де Линь в этот момент направляет атаку на этот пункт. Он встречает, естественно, очень слабое сопротивление и немедленно бросает своих австрийцев через прорыв. Тщетно Дюмурье, как только он получает в Гран-Пре это дурное известие, посылает к угрожаемому проходу Шазо с двумя бригадами и многочисленной артиллерией. После ожесточенного боя, стоившего жизни принцу де Линь, Шазо вынужден покинуть позицию; его сообщение с главнокомандующим прервано, он вынужден отступить к Вузье. С этого момента Дюмурье больше не в безопасности в Гран-Пре. С пятнадцатью тысячами человек, которые у него остались, он совершает смелое отступление перед противником и, несмотря на две-три паники, которые время от времени вносят беспорядок в его войска, он разбивает лагерь на плато перед Сент-Мену.

Преследуя Дюмурье, объединенные армии все больше углублялись в страну, не дававшую им никаких ресурсов, а дороги, находясь в плохом состоянии, делали перевозки почти невозможными. Небольшие склады, которые у них были, находились более чем в десяти-двенадцати лье позади них. В штабе герцога Брауншвейгского начинали замечать, что кампания была предпринята весьма легкомысленно, что эмигранты представляли ее как настоящую прогулку из Кобленца в Париж. По мнению этих легкомысленных дворян, не должно было встретить никакого сопротивления; линейные полки должны были быть дезорганизованы и без командиров, батальоны добровольцев готовы бежать при первых выстрелах; население, опьяненное радостью и восторгом, должно было броситься навстречу своим освободителям и на каждом этапе приносить им обильные припасы.

Реальность была совсем иной. Везде были только унылые и часто покинутые деревни, крестьяне, способствовавшие или поощрявшие дезертирство прусских солдат, магистраты, отказывающиеся ставить свои подписи под реквизициями, войска, стойкие под огнем, искупавшие свою неопытность дерзкой храбростью. Армейский корпус, оставленный под Тионвилем, встретил самое энергичное сопротивление и был сильно потрепан вылазками осажденных; аргоннские теснины были защищены в течение восьми дней с удивительной энергией; проход Круа-о-Буа был, правда, взят, но усилия, предпринятые Шазо, чтобы отбить его, показали союзникам, что «фурия французская» не погибла со старым режимом и что солдаты новых наборов вскоре окажутся достойными своих предшественников.

Бедствия достигли крайности в различных частях армии вторжения¹. Вот уже пятнадцать дней не переставал идти дождь; а в этой части округов Вузье и Сент-Мену, называемой «бедной Шампанью», почва состоит из толстой и холодной глины, которая, так сказать, прилипает к ногам пехотинцев и лошадей; повозки и пушки вязнут и опрокидываются. Ни деревьев, ни пастбищ, лишь несколько деревень, разбросанных по склонам меловых холмов, простирающихся до бесконечности: таковы эти пустынные равнины, где четырнадцать столетий назад армия Аттилы была уничтожена Аэцием. Предстояло ли австро-прусской армии испытать ту же участь? Герцог Брауншвейгский, видевший вблизи все ужасы и бедствия Семилетней войны, был явно встревожен и продвигался лишь с бесконечной осторожностью.

Со своей стороны, Дюмурье должен был не только противостоять австро-прусской армии, но и сопротивляться робкой критике некоторых из окружавших его офицеров, а также повторным предписаниям военного министерства. Во время последних паник, последовавших за снятием лагеря в Гран-Пре, и которые главнокомандующий был вынужден подавлять, бросаясь с саблей в руке на головы бегущих солдат, беглецы бежали в Реймс, Шалон и даже в Париж, объявляя о полном уничтожении французской армии. Исполнительная власть немедленно отправила курьера за курьером к Дюмурье с предписанием отступить за Марну и спасти остатки вверенных ему войск. Но главнокомандующий неизменно отвечал: «Я отвечаю за все». Он отправлял срочные послания Бернонвилю и Келлерману и каждый день отправлял разведчиков, чтобы узнать, прибыли ли они наконец.

Опасение встретить противника до соединения с главными силами заставило Келлермана слишком сильно податься влево; он также в своей переписке с Дюмурье поднял некоторые иерархические трудности. Защитник Аргонны мог бы пожаловаться на эти задержки и претензии, но он понимает, что момент плохо выбран для бесполезных взаимных упреков и что нельзя ставить под угрозу спасение Франции ссорой из-за старшинства. Как только он узнает, что Келлерман находится в одном дне пути, он отправляет к нему своего доверенного адъютанта, Филиппа Дево, указывает ему место, где он должен разбить лагерь, и умоляет его прислать отряд, чтобы его собственная армия убедилась в реальности помощи, идущей с востока¹.

Тем временем дивизия, выступившая из Валансьена и Мобежа, прибыла по фландрской дороге. Вследствие некоторых ошибочных указаний она отступила от Ретеля к Шалону, но ее движение было быстро исправлено, и 19 сентября, в тот самый день, когда Келлерман установился на плато Вальми, Бернонвиль прибыл на свидание, назначенное ему Дюмурье.

Вовремя: на следующий день, 20-го, в три часа утра, австро-прусская армия готовилась атаковать высоты, на которых была расположена французская армия; пятьдесят восемь орудий, поставленных на позиции, должны были поддерживать ее наступление. Но артиллерия Келлермана энергично отвечает на огонь противника, и в течение двенадцати часов канонада не прекращается ни на мгновение. С обеих сторон было произведено двадцать тысяч выстрелов. Несколько раз прусский король настаивал, чтобы колонны, сформированные с утра, были брошены на плато, занятое Келлерманом, и взяли позицию штыком. Но осторожность герцога Брауншвейгского постоянно этому противилась². В шесть часов вечера армия вторжения вынуждена вернуться в свой лагерь, упав духом и недовольная.

² «Мемуары, извлеченные из бумаг государственного деятеля», т. I, стр. 445 и сл.

³ В армии вторжения находились два человека, которые в Германии и во Франции должны были дать свое имя новому литературному веку — Гёте и Шатобриан. Оба они запечатлели в своих мемуарах впечатления, сохранившиеся у них от этой столь бедственной для армии, в которой они служили, кампании.

Гёте, которому тогда было сорок три года, был в расцвете своей славы. Он уже опубликовал «Вертера», «Гёца фон Берлихингена», «Графа Эгмонта». Он обдумывал «Вильгельма Мейстера» и уже четыре года назад в Риме набросал план