Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

почти на каждой фразе криками: «Это неправда!», которые извергали трибуны в пароксизме ярости. Когда оратор дошёл до рассказа о смерти национального гвардейца Дюамеля, какой-то негодяй имел подлость воскликнуть: «Тем лучше!»[14]

Собрание было глубоко возмущено; но Гора за несколько часов, прошедших с этой сцены убийства, позаботилась запастись свидетелями противоположного толка. Она немедленно выставляет их к решётке, чтобы уравновесить показания самих жертв. Их трое. Один заявляет, что, будучи в карауле во дворце, видел, как гренадеры, нарочно выпачканные грязью, вошли без пропуска к королю; что король, королева и придворные дамы нарочно оказывали большое внимание раненым. Другой рассказывает, что грозил зарубить саблей гренадера, который громко говорил, будто марсельцы — разбойники; что он отвёл его в штаб, но там его велели отпустить. Третий добавляет: «Предупреждаю Собрание, что ему должны принести мёртвое тело; ему скажут, что это жертва марсельцев; те, кто его принесёт, хотят начать контрреволюцию»[15]. В этом последнем факте было то верно, что Матьё Дюма, у которого были ранены на Елисейских Полях двое родственников, предложил национальным гвардейцам Дочерей святого Фомы пойти взять труп несчастного Дюамеля из кафе на улице Сен-Флорантен и принести его в Собрание[16].

Но прежде чем Дюма успел взять слово, чтобы подготовить эту трагическую сцену, монтаньяр Гастон появляется на трибуне и по-своему рассказывает о фактах, которых был свидетелем. Он видел, как марсельцы принимали скудную трапезу; он слышал, как офицеры национальной гвардии кричали: «Да здравствует король, да здравствует королева, да здравствует Лафайет!» Говорили, что они кричали также: «Долой нацию!» — но он этого не слышал. Когда между офицерами и марсельцами завязалась ссора из-за криков, которые одни издавали и которые другие хотели им навязать, марсельцы перескочили через рвы, как львы, и обнажили сабли; это было величественное зрелище; но он, Гастон, вмешался и помешал схватке стать кровавой. К несчастью, у улицы Сен-Флорантен один гренадер снова спровоцировал марсельцев, спокойно шедших строем в каре; те не смогли сдержаться, и он видел, как их сабли опустились на него!

При этих словах, чей эвфемизм для объяснения гнусного убийства невозможно не заметить, часть трибун рукоплещет; Собрание ограничивается переходом к порядку дня под предлогом, что только суд правомочен разбирать всё это дело.

Ночь прошла спокойно, но в течение всего следующего дня в Тюильри испытывали очень сильные опасения[17]. Вожаки, уже дважды потерпевшие неудачу, по-видимому, хотели воспользоваться возбуждением умов, чтобы ускорить восстание; говорили о том, чтобы бить общий сбор; но поскольку властями, казалось, были приняты меры предосторожности, а приготовления к восстанию не были завершены, дело было снова отложено.

V

На заседаниях 31 июля и 1 августа новые депутации национальных гвардейцев приходят жаловаться на гнусные нападения, жертвами которых стали их товарищи; но эти жалобы встречаются воплями трибун. Часть Собрания встаёт, возмущённая такой дерзостью. Дюмолар восклицает: «Слышите ли вы вой этих каннибалов?» — «Напомните им, — добавляет Леруа, — что вчера французы погибли от руки своих братьев».

Гюаде приходит от имени чрезвычайной комиссии сделать доклад о противоречивых петициях, представленных за и против ухода марсельцев. Он заявляет, что было бы поистине смешно отправлять сейчас в Суассон марсельских федератов, поскольку из письма муниципалитета явствует, что в лагере ещё ничего не готово и что находящиеся там добровольцы испытывают недостаток в палатках, оружии, одежде, белье и продовольствии.

Левая использует доклад Гюаде как повод обвинить министра в бездарности и измене; правая требует заняться высылкой из Парижа батальона, ознаменовавшего своё прибытие столь ужасающими бесчинствами. Решают отправить в Суассон трёх комиссаров для проверки фактов[18], и всё удовлетворение, которое дают несчастным жертвам зверств марсельцев, — это пустая и холодная прокламация, которую Ласепед читает от имени чрезвычайной комиссии. Национальное представительство, восставая против агентов раздора, проповедует в ней союз федератам и национальным гвардейцам.

Убедившись в своей безнаказанности, марсельцы платят дерзостью и сами являются (вечернее заседание 2 августа), по странному извращению всех ролей, требовать отмщения своим противникам и официально известить Собрание о своём прибытии.

Их оратор начинает так: «Мы пришли числом пятьсот исполнить клятву граждан Марселя сражаться за свободу. Имя Людовика XVI пробуждает в нас лишь мысли об измене. Поспешите произнести низложение, тысячу раз заслуженное. Нам говорят: летите к границе; но Лафайет ещё командует армией, а разве свободные граждане созданы для того, чтобы повиноваться вероломному рабу двора? Отечество найдёт среди нас мстителей, а Лафайет не найдёт солдат!»

Оратор жалуется далее на заботы, оказанные противникам марсельцев приближёнными дворца; он возмущается преследованиями, только что предписанными исполнительной властью. «Что ж, пусть это следствие ведётся, — восклицает он, — мы останемся заложниками в Париже, пока оно не закончится. Мы требуем, чтобы нас призвали охранять представителей народа, ибо имеем на это такое же право, как и гренадеры Дочерей святого Фомы, чьим неофициальным защитником только что сделал себя король»[19].

Левая рукоплещет, требует напечатания речи марсельцев и рассылки по восьмидесяти трём департаментам. Лапорт (из Верхнего Рейна) пользуется этим случаем, чтобы заявить, что обед гренадеров оплачен из цивильного листа. Напрасно Жирарден хочет воззвать к жалости Собрания к семье молодого Дюамеля, оставившего двух детей и беременную жену. Ему отвечают, что Дюамель был агентом Кобленца, что в его карманах найдена компрометирующая переписка; но её остерегаются предъявить, и, несмотря на настойчивость Жирардена, Собрание переходит к порядку дня и приказывает напечатать петицию марсельцев.

Эта бурная сцена только что завершилась, заседание было закрыто, скамьи уже сильно опустели; было одиннадцать часов вечера. Внезапно происходит другая сцена, дающая представление о лихорадочном возбуждении, которое поддерживали в парижском населении бесчисленные нелепые слухи.

Толпа мужчин и женщин вторгается к решётке с криками: «Наших братьев отравляют! мщения! мщения!» Требуют возобновления заседания, но среди ещё присутствовавших депутатов не было никого, кто имел бы законное право председательствовать[20]. Просители извергают тысячу оскорблений против изменников, отказывающихся их выслушать; даже левая, устами Ласурса, вынуждена призвать их к спокойствию. Наконец появляется бывший председатель Верньо, и просители могут с содроганием и воплями ярости изобличить ужасное преступление, совершённое в Суассоне против федератов. Их негодование прорывается отрывочными фразами: «В хлеб добровольцев подмешали стекло! Хотели отравить наших защитников, наших друзей, наших братьев, наших отцов, наших детей. Одни умерли, другие лежат больные в госпиталях»[21]. Только аристократы могли совершить столь чудовищное преступление. «Пусть же объявятся эти подлые убийцы, и мы сразимся с ними! Ах, если бы у нас не было столько терпения! Если бы с самого начала революции мы истребили их до последнего, революция была бы завершена и отечество не было бы в опасности. Но вы, представители народа, вы, в ком одних мы ещё можем иметь доверие, неужели вы нас покинете?.. Если