Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Жире-Дюпре напечатал 28 августа во главе отдела происшествий три строки следующего содержания[47]:

«Выборы начинаются сегодня[48]; Коммуна постановила произвести домашние обыски, чтобы заставить граждан отдать свои ружья или идти в поход».

Это известие не было вполне точным; но в ту минуту, когда журналист писал, когда его газета выходила (утром 28 августа), мог ли он предвидеть, что Законодательное собрание по требованию Дантона несколько часов спустя присвоит себе муниципальный проект? Без сомнения, Коммуне было позволительно заставить журналиста исправить ошибку; она могла даже требовать его судебного наказания; но, привыкнув презирать все формы и переступать через все законы, она нашла гораздо более простым приказать издателю «Патриот франсэ» в двадцать четыре часа явиться к её барьеру для объяснений по поводу лжи, напечатанной им в своём листке.

Уверенный в своём праве, Жире-Дюпре ответил на этот внезаконный вызов письмом, которое Шудьё читает среди внушительного молчания.

«Вы вызвали меня к своему барьеру, — писал молодой публицист генеральному совету, — но я туда не явлюсь, потому что вы не имеете права меня вызывать, потому что я знаю свои права и буду их отстаивать. Если вы считаете себя оклеветанными или оскорблёнными, существуют трибуналы, где я вас жду; но вы не трибунал и ещё менее можете быть судьёй в собственном деле. Если вы хотите испытать свою власть над патриотическими писателями и, запугивая их, отвратить от себя истину, которую они должны говорить народу и которую скажут ему, вы плохо выбрали предмет этого испытания. Я твёрдо решил защищать до самой смерти личную свободу и свободу печати, на которые вы посягаете, права человека, на которые вы покушаетесь, права народа, которые вы узурпируете».

Шудьё оглашает также другое письмо, адресованное председателю Национального собрания, в котором Жире-Дюпре не боится с благородной горячностью указать на тираническое поведение временных комиссаров Парижской коммуны, на их жадность в дележе должностей и сборе плодов своей диктатуры, на систему унижения, которую они осмеливаются применять к законодательному корпусу. «Пора, — добавляет он, — чтобы Собрание положило конец всем этим беспорядкам, возвратило народу его права, отстояло личную свободу и свободу печати от посягательств узурпаторов. Время не терпит. Избирательный корпус скоро соберётся»[49].

Оба письма редактора «Патриот» покрываются рукоплесканиями, его жалоба передаётся в чрезвычайную комиссию для безотлагательного доклада. Бернар (из Сента), другой монтаньяр, не более Шудьё подозреваемый в сговоре с побеждённой партией, требует, чтобы лица, подписавшие приказ об аресте Жире-Дюпре, были обязаны явиться к барьеру представителей нации для отчёта в своём поведении[50]. Предложение декретируется без прений.

Собрание пытается вернуться к повестке дня и обсудить меры общественного спасения, которых требует продвижение врагов на Верден. Вдруг Жансонне объявляет от имени чрезвычайной комиссии, что по приказу генерального совета Коммуны здание военного министерства только что окружено вооружёнными людьми и что в течение более двух часов канцелярии этого ведомства были лишены всякого сообщения с внешним миром и не могли заботиться о неотложных нуждах общественного спасения. Зачем это сосредоточение сил? зачем это расстройство в столь критическую минуту столь многочисленных операций, возложенных на военное министерство? Предполагалось, что там укрылся Жире-Дюпре!

Жансонне кладёт на стол самое письмо, написанное Серваном чрезвычайной комиссии в ответ на объяснения, которые она просила у него по столь странному факту[51].

Всё Собрание выражает живейшее негодование. Жирондисты понимают, что настала минута нанести решительный удар, который должен навсегда избавить их от диктатуры повстанческой Коммуны. Гранженёв бросается на трибуну и восклицает, что, поскольку обстоятельства, временно вызвавшие нынешнюю организацию Парижской коммуны, изменились, надобно восстановить прежнюю муниципальность.

Гаде отвечает, что чрезвычайная комиссия уже занималась этим предметом, что она в значительной части разделяет мнение Гранженёва; что доклад должен был быть сделан, но слова предыдущего оратора избавляют от него, а потому он ограничится чтением уже подготовленного проекта декрета:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что возникли жалобы на полномочия временных комиссаров Парижской коммуны, что некоторые секции уже отозвали своих комиссаров и потребовали нового порядка организации;

принимая во внимание, что для обеспечения спокойствия граждан, работы всех отраслей управления, и в особенности продовольственной, важно определить организацию генерального совета Коммуны до срока, назначенного законом для перевыборов, — декретирует, что случай не терпит отлагательства.

Ст. I. Секции Парижа назначат в двадцатичетырёхчасовой срок по два гражданина, которые, соединившись, образуют временно, до ближайших выборов парижской муниципальности, генеральный совет Парижской коммуны.

Ст. II. Тотчас после выборов, предписанных предыдущей статьёй, комиссары, назначенные сорока восемью секциями и с 10 августа временно заменяющие генеральный совет Коммуны, прекращают исполнение его обязанностей.

Ст. III. Мэр Парижа, прокурор Коммуны, члены муниципального бюро и муниципального корпуса, находившиеся в должности 10 августа сего месяца, будут продолжать исполнять свои обязанности впредь до их замены.

Ст. IV. Национальной исполнительной власти поручается безотлагательно привести в исполнение настоящий декрет, а равно обеспечить исполнение закона, ставящего вооружённую силу Парижа в подчинение единственно реквизициям мэра этого города».

— На голосование! На голосование! — кричит очень большое число депутатов, и проект чрезвычайной комиссии тотчас же принимается без прений.

Однако Шабо и Фоше требуют, чтобы новый закон не рассылали, не декретировав одновременно, что граждане Парижа и федераты заслужили благодарность отечества[52]. Некоторые другие монтаньяры хотят, чтобы это почётное упоминание было распространено и на временных комиссаров секций за то, что они сделали в день 10 августа. Собрание, полагающее, что ему нечего более опасаться власти, которую оно только что сломило, и не желающее, по-видимому, скупиться для своей прежней соперницы на банальное удовлетворение, охватывает всех виновников революции 10 августа одним благодарственным декретом. Это, как известно, довольно употребительный в иных политических собраниях приём — хоронить таким образом скопом всех тех, о ком надеются больше не слышать[53].

XI

Повстанческая Коммуна 10 августа законно распущена. Но даст ли она вырвать у себя власть, которой в течение двадцати дней умела пользоваться столь выгодно для себя и столь страшно для других? После того как она столько раз навязывала свою волю представителям нации, подчинится ли она их декрету без сопротивления? Если она будет сопротивляться, найдёт ли Собрание в самом себе достаточно силы и энергии, чтобы принудить её повиноваться закону?

Пресловутым комиссарам большинства секций приходилось распоряжаться значительными суммами; им были отданы на хранение драгоценности, вынесенные из национальных домов и церквей, вещи и украшения, найденные в Тюильри, — тучные трофеи восстания. Следовательно, покидая Ратушу, они должны были отчитаться в своём управлении, — что уже было весьма трудно, — и замести следы растрат и злоупотреблений доверием,