Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

набеги были самой важной военной тактикой европейцев. «Невозможно поверить в это и тем более понять, но все индейцы боятся лошадей, – объяснял он, – в дрожь бросает даже тех туземцев, которые состоят у нас в услужении [т. е. жертв работорговли], ухаживают за ними и чешут им гриву». «Без лошадей нам ни за что не удалось бы завоевать эти земли», – писал он[324].

В XV и XVI веках европейцы верили в силу лошадей еще и потому, что сталкивались с противниками, у которых их не было. В основе кавалерийских атак лежали методы и технологии, тысячелетиями оттачиваемые на территории Евразии и веками применяемые на испанских землях в военных конфликтах между христианами и мусульманами. Христиане Пиренейского полуострова считали, что традиции наездничества у них развиты слабо. Солдаты-христиане завидовали мусульманским неприятелям, пытаясь при первой же возможности заполучить их лошадей, и восхищались сноровкой и навыками арабских наездников, стремясь подражать им[325].

Европейские конкистадоры постарались обратить такой перевес сил себе на пользу. Разделяя убеждения испанских солдат о том, что лошади наводят ужас на коренных обитателей островов, Кортес не преминул воспользоваться значительным тактическим преимуществом. Весной 1519 года на встрече с вождями чонтальских майя Кортес устроил демонстрацию силы и благородства в попытке обеспечить экспедицию провизией и заручиться военной поддержкой индейцев. По воспоминаниям Берналя Диаса дель Кастильо, он обратился к соратникам со словами: «Вы знаете, господа, я уверен, что больше всего на свете индейцы боятся лошадей. Возможно, они просто считают, что сражаются с ними и с пушками, и я давно уже размышляю над тем, как укрепить в них эту веру»[326]. Он вкратце изложил свой план, предложив поставить кобылу, которая недавно принесла приплод, где-нибудь неподалеку от жеребца Ортиса-музыканта: конь «очень ретив, пусть почует ее». Как и было задумано, лошадей разместили таким образом, чтобы конь храпел, бил копытом и неистовствовал, глядя при этом в сторону индейцев, откуда до него доносился запах [спрятанной позади них] кобылы», отчего прибывшие на встречу вожди сочли, что «он гневается на них, и испугались еще больше». «Кортес, увидев их смятение, поднялся с места, подошел к жеребцу и приказал двум санитарам увести его. Затем он известил индейцев, что повелел зверю не злиться, поскольку гости весьма к ним расположены и пришли с миром»[327]. Фарс возымел должное действие: на следующий день делегация местных правителей вернулась с дарами из драгоценных металлов, тканей и, что особенно важно, невольниц, среди которых была Малинцин (испанцы окрестили ее доньей Мариной). Позже она стала переводчицей и играла важную роль в переговорах по мере продвижения Кортеса и его отрядов вглубь Ацтекской империи. Довольные таким результатом, Кортес и другие конкистадоры потом не раз устраивали в Мезоамерике и за ее пределами подобные спектакли с целью продемонстрировать всю мощь коней и в особенности способность их хозяев направлять и сдерживать эту силу[328].

Начиная с Колумба, предводители военных экспедиций регулярно требовали присылать им лошадей и кавалерию, показывая этим, что видят в них свое главное оружие[329]. По свидетельству Диаса дель Кастильо, те, кто принял приглашение Кортеса сопровождать его в военной экспедиции 1519 года в недавно открытые земли к северу от Кубы, были вынуждены «продать свои фермы, чтобы купить лошадей и амуницию». В те времена лошади и рабы африканского происхождения «ценились на вес золота», и причина, «по которой лошадей было так мало» (в походе участвовало всего 15 или 16 коней), заключалась в том, что «их было просто не купить»[330]. Диего де Альмагро, который в 1535 году возглавил поход на Чили, платил по 1400–1500 castellanos (золотых монет) за лошадь, тогда как раб стоил 2000 монет. В одном из писем Карлу V Кортес позволил себе лаконичное замечание: «Своей жизнью мы обязаны жеребцам и кобылам», – этим высказыванием он подкреплял свои настойчивые попытки добыть себе как можно больше коней[331].

Лошади и конные набеги помогали испанским солдатам громить туземцев и выигрывать сражения прежде, чем местное население подверглось опустошительному воздействию эпидемий[332]. Помимо прочего, первые внушительные военные победы разоряли запасы продовольствия и нарушали канву социально-политической жизни, отчего коренное население становилось более восприимчиво к заболеваниям. К тому же преимущества конных атак были одной из причин, позволивших европейцам вербовать союзников среди аборигенов. Когда Кортес вместе со своими союзниками-тотонаками прибыл в местечко Саутла (ныне штат Пуэбла), местные правители принялись расспрашивать их о необычных устрашающих атрибутах: ружьях, собаках и лошадях. Желая запугать жителей Саутлы, с которыми враждовали, тотонаки похвастались, что кони их новых союзников «скачут, подобно оленям, и могут догнать любого, на кого им укажут»[333].

Хотя лошади считались верным средством достижения военных побед, это вовсе не означает, что солдаты и колонизаторы – или те, кто избегал встречи с ними, – не замечали их слабых сторон, о которых не преминул сообщить Лас Касас[334]. Недостатки лошадей для военных и колонизаторских экспедиций в Америке стали очевидны столь же быстро, сколь и их преимущества. Лошади могли быть подспорьем в сражении, только если оно происходило на благоприятных для этого открытых, сухих и равнинных пространствах. Каменистая почва долины Сибао мешала европейцам эксплуатировать ее золотые запасы, поскольку по ней было «трудно ходить, в особенности лошадям… ибо они плохо переносят высоту и суровость гор»[335]. Понимая это, таино решили не сражаться с европейскими захватчиками и не заключать с ними союз, а вместо этого придерживаться стратегии отступления и переселиться в недоступные для лошадей районы. Подобных стратегий придерживались и обитатели материка. Через несколько десятилетий после этих событий Лас Касас писал, что не только на Эспаньоле, но и «по всей Вест-Индии» лошади оставались полезны лишь в тех случаях, «когда вокруг не было высоких гор» или других особенностей рельефа, которые лишали их «возможности быстро передвигаться»[336].

Поскольку лошади играли основную роль в военном успехе европейцев, коренному населению удавалось сохранять преимущество в тех районах, где кавалерия утрачивала свою эффективность. Итальянский конкистадор Галеотто Чей писал, что «индейцы не проявляли большого почтения к христианам» без лошадей и «в тех краях, где нельзя было применять конницу, они оказывали яростное сопротивление и не сдавались захватчикам»[337]. Он описывал лошадей как одну из главных, если не самую главную причину, вынуждавшую группы туземцев переселяться под натиском европейцев в попытке избежать завоевания: «В тех районах, где можно без труда ехать верхом, индейцы отступают на несколько километров, не раздумывая и не обращая внимания на расстояние, даже если путь им преграждают горы, реки, рощи и лесные чащобы». «Эти llanos (равнины) совсем опустошены, – писал он о саваннах в