Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

написанным его рукой. Версии, приводимые «Монитёром» и «Журналь де Деба э Декре», представляют некоторые разночтения с подлинным текстом.

[33] «Журналь де Деба э Декре», № 304, с. 383.

Книга VI. — Секции.

I

С некоторого времени Петион и Манюэль особенно заботились о том, чтобы упорядочить до тех пор бурное и беспорядочное действие парижских секций[1]; ибо упорядочить эту силу значило удесятерить её могущество.

Закон запрещал конституционным органам составлять коллективные адреса и петиции; но парижские секции не были, в законном смысле этого слова, конституционными органами, поскольку не имели определённой власти и особых полномочий. Вот почему, к великому сожалению якобинских вожаков, они не смогли в момент провозглашения отечества в опасности заседать непрерывно, как все прочие органы, на которые распространялся декрет от 12 июля.

Итак, нужно было фактически установить эту непрерывность и в то же время не потерять привилегии, которую секции сумели извлечь из молчания закона, — привилегии составлять по любому поводу коллективные адреса и петиции.

17 июля муниципальное постановление учредило центральное бюро переписки между сорока восемью секциями Парижа. Это бюро имело задачей обеспечивать между секциями деятельные и быстрые сношения; оно заседало в ратуше и находилось под непосредственным руководством и надзором прокурора коммуны. Сорок восемь комиссаров должны были ежедневно являться туда, чтобы сообщать постановления, принятые в каждой из их секций, и получать сообщения о постановлениях, принятых в других[2].

Уже 6 июля секция Рынка Невинных потребовала, чтобы сорок восемь секций послали в ратушу делегатов, которым было бы поручено составить адрес к армии, где были бы выражены все чувства братства, соединявшие Париж с защитниками отечества. Естественно, одной из первых забот нового бюро переписки стало ускорить назначение этих комиссаров. Тридцать две секции сначала откликнулись на призыв муниципалитета; несколько других присоединились к ним позднее. После нескольких последовательных заседаний был принят проект, представленный Колло д'Эрбуа, Тальеном и Ксавье Одуэном[3].

Адрес содержал целый ряд клевет, направленных против генералов, командовавших нашими армиями; он стремился посеять дух неподчинения и мятежа в рядах солдат. Всё это было прискорбно; но гораздо прискорбнее было то новшество, которое только что было освящено, причём ни законный муниципалитет, ни департамент, ни Собрание, ни исполнительная власть не подумали воспротивиться ему, не разглядели всех последствий, которые подобная узурпация могла иметь в самом близком времени.

Так, новая власть, без правил, без ответственности, без гарантий, утверждалась своей собственной властью рядом с той, которую закон учредил для представительства коммуны. Комиссары, чьё избрание не было обставлено никакими формальностями, чьи полномочия не всегда вносились в реестры, а часто были набросаны на клочке бумаги в отсутствие большинства активных граждан секции, наконец, чьи права могли быть сколь угодно неопределёнными и широкими, собирались в ратуше, совещались со всеми формами правильного собрания — председатель, секретарь и протокол, — принимали решения и присваивали себе право говорить от имени парижского населения.

Повстанческая коммуна 10 августа была уже готова. Комиссарам секций оставалось лишь в день, избранный заговорщиками, явиться и насильственно захватить зал, где заседал генеральный совет коммуны, и распустить этот орган, который по глупому ослеплению сам открыл им двери ратуши, разместил их рядом с собой, так сказать, признал за ними право говорить и писать вместо себя. Почему бы людям без звания и без полномочий не разыграть по отношению к этим столь благодушным муниципалам басню о собаке и её подруге? Разве эта басня не применима во все времена и при всех режимах?

II

Благодаря учреждению центрального бюро переписки революционное движение распространилось повсюду. Стоило в одной секции появиться демагогическому предложению, как оно почти мгновенно распространялось, принималось и усиливалось в других. Секции не только переписывались между собой, но и со всеми коммунами Франции; они узурпировали законодательную власть, изобретали преступления, устанавливали наказания.

Секция Ломбар предлагала учредить лагерь под Парижем, расклеивала обращения к парижанам, в которых грозила яростью народа всякому, кто будет стрелять в него в случае восстания, и гарантировала личную безопасность, а также собственность тем, кто встанет на его сторону.

Секция Французского театра постановляла в акте, подписанном Дантоном, Шометтом и Моморо, что конституционное разделение граждан на активных и пассивных ею более не признаётся и что все французы, имеющие какое-либо жилище в её округе, будут действительно разделять долю суверенитета, принадлежащую означенной секции.

С тех пор как слово «низложение» было произнесено в Собрании, этот вопрос с величайшей яростью обсуждался в большинстве секций. Муниципалитет имел дерзость поставить его в порядок дня всех секций сразу. Естественно, якобинцы также поставили его на обсуждение; они даже опередили секции, потому что по столь важному предмету им важно было провести свои частные идеи.

«Корень зла — в исполнительной власти, — воскликнул Робеспьер в клубе на улице Сент-Оноре, — но он также и в законодательной власти. Низложение короля необходимо, но когда исчезнет призрак, именуемый королём, кто будет править?

Будет ли исполнительная власть осуществляться законодательным корпусом? Я вижу в этом смешении всех властей лишь самый невыносимый из деспотизмов. Имеет ли деспотизм одну голову или семьсот, это всегда деспотизм. Я не знаю ничего столь ужасающего, как мысль о неограниченной власти, вверенной многочисленному собранию, стоящему над законами, будь это даже собрание мудрецов».

Так Робеспьер заранее предавал анафеме правление Конвента, суверенную власть, осуществляемую единым собранием. Но почему он порицал режим, самым ревностным поборником которого должен был стать? Потому что тогда его соперники заседали в Законодательном собрании, а сам он себя из него исключил, тогда как позднее он был скрытым и всемогущим вдохновителем страшного Комитета общественного спасения, которому Конвент вверил осуществление своих суверенных полномочий.

III

Оставим петицию о низложении созревать в центральном комитете, собравшемся в ратуше, оставим революционные секции оспаривать друг у друга пальму гражданской энергии (стиль того времени); посмотрим на вступление марсельских федератов, которые, выступив 2 июля с берегов Средиземного моря, прибыли в Шарантон вечером 29-го. Кем были эти люди? Доблестными юношами департамента Буш-дю-Рон и окрестных областей, покинувшими домашний очаг, чтобы откликнуться на призыв отечества в опасности? Нет, те были на границах, вместе с Массена и Шампионне. Те же, что пришли в Париж, были лишь отъявленными бандитами, отправленными народными обществами Юга[4], чтобы ниспровергнуть конституцию и ввергнуть Францию в анархию. Мы спрашиваем писателей, наиболее склонных смягчать преступления демагогии: можно ли назвать имя хотя бы одного из этих людей, которые пришли под именем марсельцев устрашать столицу своим зловещим присутствием, разграбить Тюильри, опрокинуть шестисотлетний трон, председательствовать при сентябрьских убийствах, а затем исчезнуть, оставив за собой неизгладимый кровавый след? На каждом шагу в военных летописях этой эпохи встречаются бывшие французские гвардейцы, бывшие победители Бастилии, которые впоследствии отличились и достигли высших чинов; но можно ли