Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

даже зложелательство настигло меня при выходе из этих стен, я унесу с собой по крайней мере чувство того чистого удовлетворения, какое испытывает человек, исполнивший свой долг».

Председатель обращается к петиционерам с горячей благодарностью за их патриотизм:

«Собрание, — говорит он, — питает полное доверие к доброму духу парижских секций. Оно вменит себе в долг постоянно защищать права и интересы народа и указывать ему тех, кто пытался бы сбить его с пути... Первые минуты революции всегда бурны; но, как только сотрясения кончаются, закон должен вновь вступить в свою власть»[41].

По требованию Лекуантра-Пюираво адрес секции Ломбардов передаётся в чрезвычайную комиссию, и час спустя Верньо приходит от имени этой самой комиссии — не отвечать на эту петицию, ибо она была слишком недавней, — но на ту, которую Робеспьер столь нагло представил тремя днями ранее от имени самой Коммуны.

Доклад Верньо столь же суров, сколь и лаконичен; слушая его, предчувствуешь, что чрезвычайная комиссия едва удерживает молнию, которой вскоре намерена поразить дерзкую соперницу Собрания.

«Вы передали нам петицию, представленную временной муниципальностью Парижа. Комиссия сочла, что надлежит держаться принципов, и вследствие этого предлагает вам следующий проект декрета:

Собрание, принимая во внимание, что лишь Национальному конвенту принадлежит изменять порядок властей, установленных конституцией, постановляет, что нет оснований обсуждать требование временных представителей Парижской коммуны».

Собрание без прений принимает доклад и декрет.

Что же делали диктаторы из Ратуши, пока их петиции принимались с пренебрежением и им нарочно напоминали то ненадёжное звание «временных представителей», которое они вычеркнули из своих актов, как хотели бы вычеркнуть из памяти всех своих противников? Они объявляли себя неприкосновенными во имя спасения отечества! Вот, в самом деле, ответ, который Коммуна дала в тот же день (29 августа) Лельевру и Верньо, ответ, который она велела напечатать и разослать по сорока восьми секциям:

«Генеральный совет, принимая во внимание, что враги отечества действуют во всех направлениях, чтобы посеять рознь между гражданами, чьё тесное единение составляет величайшую силу;

принимая во внимание, что надлежит расстроить преступные замыслы тех людей, которые хотят ниспровергнуть свободу какой бы то ни было ценой;

принимая во внимание, что долг тех, кто 10 августа своей твёрдостью и мужеством спас общественное дело, — выводить из заблуждения тех из своих сограждан, которые могли быть обмануты;

принимая во внимание, что подавляющее большинство секций подтвердило полномочия своих комиссаров и что с их стороны было бы низостью покинуть пост, на который их поставило доверие сограждан, в ту минуту, когда опасности отечества грознее, чем когда-либо;

принимая во внимание, наконец, сколь важно, чтобы генеральный совет Коммуны, общий центр администрации, не был коварными происками лишён своих членов, из которых каждый имеет особые поручения, —

постановляет, что комиссары, назначенные различными секциями в пору 10 августа, не могут быть отрешены, если против них нет доказательств негражданственности или нерадения, каковые будут обсуждаться в общих собраниях секций и доводиться до полной очевидности».

X

29-го на вечернем заседании депутация Хлебного рынка подтверждает сказанное утром Лельевром от имени секции Ломбардов. Она обличает представителей Коммуны в узурпации части верховной власти, заявляет, что отозвала своих шестерых комиссаров и потребовала восстановления прежних администраторов[42].

На следующий день жалобы на узурпации Коммуны продолжают стекаться. В начале заседания один гражданин жалуется, что подвергся дурному обращению в первичном собрании за то, что высказал мнение против постановлений генерального совета[43]. Это заявление встречает хороший приём и передаётся в чрезвычайную комиссию. Мгновение спустя министр внутренних дел объявляет, что продовольственная комиссия, которой исполнительный совет оказал всё своё доверие, только что распущена советом Коммуны и что в этой важной отрасли его управления всё остановилось. Он просит Собрание принять скорые меры, ибо не отвечает более за продовольствие Парижа[44].

Министерское сообщение вызывает новые жалобы; слишком долго сдерживаемые обвинения прорываются со всех сторон, и сигнал подают сами монтаньяры. Шудьё заявляет, что временные представители города Парижа расстроили государственное управление, узурпировали права, которых не имели, и утратили доверие своих сограждан.

«Нужно, — добавляет Камбон, — потребовать, чтобы Коммуна предъявила полномочия, которые должен был дать ей народ; а если народ их не давал, надобно вернуть его права... Ибо если у них нет полномочий, то они узурпаторы и должны быть наказаны как таковые»[45].

Собрание постановляет, что чрезвычайная комиссия рассмотрит поведение временной муниципальности. Доносы тем не менее не прекращаются — уже не на общие факты, а на личные действия отдельных лиц из числа двухсот восьмидесяти восьми.

Министр Ролан жалуется, что один муниципальный чиновник унёс из Хранилища мебели маленькую пушку, так называемую Сиамскую, отделанную серебром. Шудьё читает письмо Ресту, смотрителя этого национального хранилища, подтверждающее этот факт и рассказывающее, что тот же муниципальный чиновник, дав ему расписку в своём захвате, вернулся на другой день, велел унести целый шкаф с вещами, приказал отпереть секретеры лиц, живущих в этом доме, и наконец забрал оружие и бумаги. Камбон предлагает, при рукоплесканиях всего Собрания, чтобы лица, совершившие столь странный поступок, явились к барьеру для отчёта в своём поведении.

«Когда мне с двумя из моих коллег, — рассказывает в свою очередь Ларивьер, — было поручено составить опись вещей, принадлежащих королю, я заметил одного человека с шарфом, называвшего себя членом муниципального корпуса; он набил карманы вещами, взятыми во дворце. Мы поручили одному муниципальному чиновнику, известному нам своей честностью, заставить его возвратить эти вещи и рассмотреть его поведение...

Пусть народ знает, что он обманулся в своём выборе, и пусть он подвергнет самому строгому разбору этих честолюбивых тварей, воспользовавшихся кризисом, чтобы узурпировать власть... Нужно очистить общество от тех, кто его бесчестит»[46].

Час суда, казалось, настал для властителей Ратуши. И снова Шудьё, в третий раз бросаясь на трибуну, обличает самое недавнее из посягательств Парижской коммуны на личную свободу и свободу печати.

В лице какого писателя только что попраны эти священные начала? Идёт ли речь о каком-нибудь безвестном гражданине или подозреваемом в роялизме? Нет, тот, кому угрожают муниципальные громы, своими писаниями подготовил восстание 10 августа; он был одним из самых горячих приветствователей его торжества; он всегда числился и поныне числится среди членов клуба якобинцев. Только, будучи искренним республиканцем, или, вернее, именно вследствие искренности своего республиканизма, он попытался противостать поднимающемуся потоку демагогической волны; но есть у него и другая вина: он редактор «Патриот франсэ», газеты Бриссо.

Коммуна, оракулом которой был Робеспьер, разделяла всю ненависть злопамятного трибуна и, не осмеливаясь ещё прямо напасть на государственного деятеля Жиронды, хотела поразить рядом