Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

коров, свиней и даже куриц наносило урон коренным обществам не потому, что эти животные «вторгались» в их жизнь. Вред исходил оттого, что колонизаторы насаждали новую модель взаимодействия – животноводство. На самом деле, столкнувшись с домашними животными, аборигены научились без труда и себе во благо справляться с этими голодными и плодовитыми пришельцами. Топчущие все вокруг копыта и вечно жующие челюсти не причиняли им больших неприятностей. А вот колонизаторы, положившие начало животноводству, отнимали у них труд, землю и нередко саму жизнь.

Концепция экстрактивизма гораздо лучше, чем теория Колумбова обмена, объясняет, к каким колоссальным, разрушительным и устойчивым преобразованиям привело разведение колонизаторами домашнего скота, и дает представление о тесной взаимосвязи между поселенческим колониализмом и изменениями в окружающей среде. Понятие экстрактивизма в первую очередь наводит на мысль о добыче невозобновляемых минеральных ресурсов – в колониальном контексте это прежде всего относится к золоту и серебру. Однако в последнее время этот термин применяется в более широком смысле. У Маристеллы Свампы я обнаружила производное от него понятие неоэкстрактивизм, «явления реколонизации природы, отчуждения земель, которое выражается их захватом, разорением территорий и вытеснением местного населения». Получить более полное представление об экстрактивизме мне также помогли труды Веры Кандиани (о водных ресурсах), Молли Уорш (о жемчуге), Габриэля ди Авилеса Роши (о рыбном промысле), Дэвикена Стадницкого-Гизберта (о горнодобывающей промышленности) и Анны Берг (об отходах)[315]. Возможно, обсуждение животноводческих стратегий колонизаторов в рамках экстрактивизма покажется кому-нибудь странным, но эта отрасль сельского хозяйства зарекомендовала себя как наиболее устойчивая и распространенная экстрактивистская индустрия. Животноводство служило связующим звеном для различных колониальных институтов, которые способствовали лишению коренного населения труда, земли и зачастую самой жизни. К таким институтам относилось рабство, encomienda (эта система наделяла конкистадоров правом получать дань и эксплуатировать труд местных подданных) и estancias (санкционированные короной поместья).

* * *

Особенности военных набегов с участием лошадей и собак, которые европейцы начали осуществлять с первых лет колонизации, определили курс на столетия вперед[316]. Остров Эспаньола, чье население до завоевания составляло по меньшей мере 100 000 человек, оказался под контролем испанцев менее чем через десять лет после того, как Колумб впервые высадился здесь на берег, несмотря на сравнительно небольшое количество захватчиков. Вернувшись сюда осенью 1493 года, европейцы обнаружили, что все 39 солдат, оставшиеся в наспех построенном форте Ла-Навидад, мертвы, и задействовали для жестоких атак лошадей. Конкистадоры принялись терроризировать коренное население Эспаньолы, жившее в окрестностях второго форта Ла-Изабелла – в особенности тех, кто обитал в долине Сибао, где были обнаружены залежи золота, – принуждая их удовлетворять свои потребности в еде, рабочей силе и плотских утехах. Когда опустошительные набеги привели к контратакам туземцев, Колумб посчитал их ответные действия достаточным основанием для объявления тотальной войны коренному населению, которая началась в марте 1495 года битвой при Вега-Реале, ставшей отправной точкой в кампании против коренных народов обеих Америк. Понимая, что таино, исконные обитатели Эспньолы, не желают терпеть участившиеся атаки колонистов, Колумб решил, что необходимо подвергнуть их полному разорению и «покорить силой оружия». «C этой целью, – писал Бартоломе де лас Касас, – [Колумб] отобрал 200 испанских солдат из числа самых крепких (ибо многие были слабы и больны) и 20 всадников, щедро снабдив их арбалетами, мушкетами, копьями, мечами и еще одним оружием, самым жутким после лошадей, которых так боялись индейцы, – 20 ловчих грейхаундов (lebreles de presa): стоило только спустить их с поводка, отдав команду «Фас!», как каждый из них за час раздирал на куски по сотне индейцев»[317]. Битва завершилась чудовищным поражением таино: «Всадники на лошадях сразили огромное множество людей, а остальных разорвали на части собаки или изрубили мечники». 500 уцелевших туземцев «взяли в рабство». Это положило начало систематизации рабства в Новом Свете[318].

Собаки и лошади были нужны не только для военных кампаний, но также для осуществления контроля над завоеванным населением и принуждения его к труду на беспощадно жестоких условиях – этот процесс посланники короля и колонисты называли «покорением» и «усмирением». По словам Колумба, животные были необходимы, чтобы «держать остров и его обитателей в подчинении». В письмах ко двору мореплаватель уточнял, что ему хватит и 300 солдат, чтобы поддерживать контроль над Эспаньолой, поскольку «двадцать или тридцать всадников достаточно, чтобы разорвать всех на куски… ибо с одной собакой, привезенной ему неким испанцем, он ходил по острову так же спокойно, как в окружении полусотни или сотни христиан»[319]. По мнению Колумба, успех завоевания во многом опирался на содействие участвовавших в нем животных. Говорят, однажды он сказал: «Взгляните, какую помощь оказали нам лошади, а вместе с ними и lebreles (собаки): выслеживая и убивая [индейцев], они причиняли такой урон, что очень скоро Господь был вынужден отдать нам эту победу, видя, скольких мы погубили, взяли в плен и истребили»[320]. В результате такого террора и боевых действий за первое десятилетие колонизации коренному населению Эспаньолы и их культуре был нанесен колоссальный ущерб. Тысячи жителей острова лишились жизни или попали в рабство. Зверства и надругательства не знали предела. Причиной смерти туземцев часто становилось насильственное переселение или уничтожение сельского хозяйства. Собаки и лошади не утратили своего значения, даже когда с течением времени условия ведения боевых действий изменились. Вскоре соперники Испании и Португалии по колониальной политике – прежде всего Англия, Франция, а позже и поселенцы Соединенных Штатов – переняли и усовершенствовали эту стратегию как средство поддержания различных форм рабства[321].

Хотя между конкистадорами нередко возникали разногласия, они вместе со своими сторонниками среди коренного населения сходились во мнении о первостепенной важности участия лошадей в боевых действиях. В начале XVI столетия, прежде чем посвятить себя критике конкистадоров, Бартоломе де лас Касас принимал участие в войне против таино на Эспаньоле и затем подробно описал ее эффективность: «Те, кто никогда не видел лошадь, представляют, будто, оседлав коня, человек становится с ним единым целым… Десяти всадников уж точно будет достаточно, чтобы сокрушить и разгромить их, во всяком случае на этом острове (да и в любом другом уголке Вест-Индии, где нет высоких гор)»[322]. Он писал, что вожди туземцев испытывали смятение при виде того, какие страдания претерпевают их «подданные и вассалы» от «столь возмутительных унижений и несправедливости», и что «именно лошади внушали им страх»[323]. С 1544 по 1553 год Галеотто Чей, конкистадор из Флоренции, принимал участие в атаке на поселение Эль-Токуйо (Венесуэла) и других военных кампаниях на территориях Новой Гранады и Тьерра-Фирме (побережье Колумбии и Венесуэлы), во время которых, по собственному признанию, грабил, насиловал, порабощал и убивал коренных жителей. Он утверждал, что конные